Читаем Современники онлайн бесплатно
Мне очень запомнилось начало этого нашего разговора, взволнованные и огорченные интонации Сашиного голоса. Конечно, весь ход разговора мне сейчас восстановить трудно. Мы пришли к заключению, что тогда иначе и не могло быть, так как пароходы с подобного рода устройством унаследованы от капитализма. У Саши даже были данные, полученные от служащих парохода, что главную прибыль владельцам пароходов давали как раз не привилегированные классы, а третий класс и палубные пассажиры.
— Мы будем по-другому строить наши пароходы, — говорил Саша. — В них всем будет хорошо, удобно, светло, чисто.
Саша даже собирался писать письмо не то в Наркомвод, не то в ЦК, где предполагал изложить свои соображения по этому делу.
Разговор этот не случайно сохранился в моей памяти. В нем сказались то глубокое отвращение и ненависть к социальному неравенству, которые были свойственны Саше и определяли его коммунистические воззрения. Разговоры о том, как та или иная жизненная проблема будет разрешена при коммунизме или при социализме, мы вели постоянно.
Большое значение в нашем сближении имело сродство художественных вкусов. Для нас обоих Лев Толстой был величайшим образцом, источником радости, учителем в избранном нами деле. Читать и перечитывать Толстого, рассматривать художественную ткань его романа, художественные приемы Толстого до скрупулезно-детального изучения их было постоянным и любимым нашим времяпрепровождением. Мы читали все выходившие тогда книги, которые освещали биографию Толстого и давали анализ его творчества. Большое впечатление произвела на А. А. Фадеева та статья А. К. Воронского, где он, анализируя страницы романа «Анна Каренина», посвященные работе художника Михайлова над фигурой Христа, превосходно раскрывает художественный метод Толстого. Усвоение этого метода представлялось нам необходимым для каждого художника-реалиста, в какой области он бы ни работал.
Эти страницы «Анны Карениной», посвященные, как выражается Толстой, «снятию покровов», полны глубочайшего художественного и научного смысла.
Тяготение Фадеева к Льву Толстому отнюдь не сводилось к изучению только формальных приемов его творчества. Видно было, что Лев Толстой отвечал самым глубоким запросам Сашиной души. Ведь не случайно сам Лев Николаевич еще в молодости, в период «Севастопольских рассказов», писал, что главным героем его произведений является — правда. Вот эта-то всепокоряющая сила правды и привлекала Фадеева в творчестве Толстого.
И по этой же причине очень взволновала Сашу «Деревня» Бунина. Он выделял это произведение из числа других сочинений писателя. И сейчас, перечитав «Деревню» в новом, советском издании, я вижу, что тогдашнее наше отношение к «Деревне», хотя на ней и сказалась сословная ограниченность Бунина, было правильным. Жестокая правда — вот что привлекало Фадеева в этом произведении большого русского писателя-реалиста. В начале своей работы над «Последним из удэге» Фадеев особенно сильно испытывал влияние Бунина при изображении одного из героев романа — крестьянина по кличке Боярин. Впоследствии Саша, преодолев это влияние, не включил в окончательный текст романа «Последний из удэге» главу, посвященную Боярину.
Постоянный интерес к вопросам реализма в искусстве определял отбор нашего чтения. В этот период мы много читали, вернее будет сказать, изучали книги Белинского, общее знакомство с которым мы вынесли из средней школы. Особенно большое впечатление произвела на нас работа Белинского о разделении поэзии на роды и виды, в которой намечается научная основа разделения литературы на жанры. Как-то, встретившись уже после войны, мы снова вспоминали об этой замечательной работе Белинского.
В те годы вышло первое издание книги К. С. Станиславского «Моя жизнь в искусстве». Саша первый принес ее и стал читать вслух. Конечно, все, что Станиславский говорил о работе актера, можно было применить к любой области искусства, в том числе и к литературе, особенно те его мысли, которые относятся к разработке характеров, мотивировок действий героев, внешних проявлений внутреннего мира человека.
Все это были проблемы реализма в искусстве. Но при разработке этих проблем мы не ограничивались русскими источниками. Бальзак, Флобер, Мопассан, братья Гонкур, Золя — все это прочитывалось и тут же обсуждалось. Помню, какое глубокое впечатление произвел на Сашу перевод превосходной английской книги Честертона о Диккенсе, выпущенной в конце двадцатых годов в Советском Союзе. В «Субъективных заметках», опубликованных в книге А. А. Фадеева «За тридцать лет», вышедшей после его смерти, нашли выражение мысли Фадеева об этом труде.
Эти годы имели громадное значение для нас обоих. И незадолго до смерти Александр Александрович с какой-то особенной теплотой и грустью вспоминал эти два или три лета, проведенные в Сокольниках.
