Читаем Принц Модильяни онлайн бесплатно
– Потому что в то время, как наши солдаты умирают на фронте, здесь выставлены подобные вещи.
Берта возмущена еще больше.
– Но это абсолютный идиотизм! Между этими событиями нет никакой связи!
– Меня это не интересует. Или вы закроетесь добровольно, или я вызову еще жандармов и мы закроем вас принудительно.
Я слушаю этот разговор молча. У меня нет сил, я беспомощен и не способен защитить свое творчество.
У меня кружится голова, мне не хватает воздуха, в ушах шумит – и все эти люди с искаженными лицами кричат беззвучно, я больше ничего не слышу. Перед глазами возникает улыбающееся лицо синьора Эбютерна. Потом я решаю, что и оно, вместе со всем остальным, должно исчезнуть в темноте.
Я снова увидел свет, только когда проснулся на матрасе, расстеленном на полу курильни. Тот самый, уже привычный мне свет, мягко танцующий вместе с тенями заведения.
У меня неясные воспоминания. Мои картины, толпа, Збо, синьор Эбютерн. Я даже не знаю толком, что пережил.
Я медленно поворачиваюсь на бок. Рядом со мной какие-то люди – один юноша спит полностью одетый, другой курит, обнаженная девушка закинула свою ногу на меня, ее волосы распущены. Я глажу ее мягкую кожу, пытаясь понять, кто она такая. Я ее не узнаю.
Я не помню – ни как тут оказался, ни сколько времени уже здесь. Должно быть, я не только курил, но еще и пил, поскольку на полу валяется бутылка коньяка, а от моей одежды несет алкоголем. Мои рубашка и брюки расстегнуты – вероятно, у меня что-то было с этой девушкой. Наверняка ничего особенного – не думаю, что я был в состоянии иметь интимные отношения. Опиум и коньяк мешают мне вспомнить.
Я поднимаю голову, пытаясь прийти в себя, застегиваю рубашку и брюки, убираю с себя ногу девушки и пытаюсь встать. Все кружится, в глазах режет, боль в висках. Я чувствую, как кровь отливает от головы, и снова падаю на матрас. Девушка стонет, поворачиваясь на бок. Я опять медленно поднимаюсь, и на этот раз у меня получается устоять на ногах. Похоже, я в состоянии уйти. Я спотыкаюсь, наступая на какие-то предметы, которые не могу различить в полумраке. Впрочем, я с трудом могу различить самого себя.
Моя судьба повторяется: я возвращаюсь в непотребном виде домой, где меня ждет женщина, но на этот раз не со злостью и обидой, а с любовью, печалью и беспокойством – и это еще хуже.
Жанна сидит на стуле, бледная, с влажными от слез глазами. Я вижу, что из-за растущего живота сидеть ей уже не очень удобно. Меня шатает, но я стараюсь приосаниться. Я знаю, что я виноват, и знаю, что Жанна не сердится, а просто беспокоится и переживает. Я опираюсь на спинку стула, чтобы не упасть. Жанна тяжело встает, подходит ко мне и поддерживает меня, помогая снять пропахшие алкоголем пальто и пиджак. Мы молча осуществляем эти простые действия, которые мне даются с трудом. Я указываю на кровать, Жанна понимает и, поддерживая, ведет меня до кровати.
– Где ты был?
Я не в состоянии ответить. И я боюсь упасть.
– Ты оставил меня одну на два дня!
– На два дня?
– Ты не заметил?
– На два дня? Прости…
– Где ты был?
Я не отвечаю; я сосредоточен на том, чтобы устоять на ногах.
– Я волновалась. Посмотри, на кого ты похож. Сколько ты выпил?
Мы доходим до кровати, и я падаю без сил.
Жанна разговаривает со мной с поразительным терпением в голосе:
– Это для тебя означает быть художником?
– Жанна…
– Ответь.
– Моя первая в жизни персональная выставка закрылась через два часа после открытия. Вот что означает быть художником.
Жанна качает головой и повышает голос:
– И поэтому ты пьянствуешь два дня подряд?
– Это моя реакция на неудачу, или на судьбу.
– Не стоит верить в судьбу.
– А во что я должен верить? Скажи мне. В Бога? В которого? В моего или в твоего? Я должен его умолять не быть ко мне жестоким?
Я собираю все силы, которые во мне остались, и говорю громко, глядя в потолок:
– Боже мой, умоляю тебя, дай мне передышку, отвернись, займись кем-то другим…
– Амедео, прошу тебя…
– Просишь? Знаешь, что сказали многочисленные богобоязненные у витрины галереи?
– Да, знаю.
– Они сказали, что мои картины – это непристойность, оскорбление нравственности, потому что пока их сыновья умирают на фронте, в Париже выставляются подобные вещи. Возможно, среди тех людей был и твой отец.
– Мой отец?
– Да, мне показалось, что я его видел.
– Ты же не серьезно это говоришь?
– Я видел его неподвижным среди толпы, он ехидно улыбался.
– Я в это не верю.
– Поверь, я тогда еще не был пьян.
– И этого достаточно, чтобы ты засомневался в своем искусстве?
– Ничто в мире не заставляет меня страдать сильнее, чем мое искусство.
– Амедео, послушай меня…
Я не даю ей сказать:
– Мое искусство – смертельнее любой болезни!
– Амедео, это не так!
– Я старею и умираю из-за своего искусства.
– Если бы ты не провел два дня, пьянствуя и неизвестно чем еще занимаясь, то знал бы, что все обсуждают твои картины.
Я ей не верю. Думаю, что она просто хочет облегчить мое отчаяние.
– Что ты говоришь?
