Читаем Миллениум онлайн бесплатно

Кровать подпрыгнула подо мной, как бык на родео, и я вцепилась в нее, не понимая, что происходит. Лунного света было слишком мало, я еще не до конца проснулась.

Дом закричал, вздрогнул, будто живое существо от удара.

Стены трещали, словно ломаемые кости. Казалось, что потолок начал опускаться — не плавно, а рывками, будто кто‑то сверху рвал его на куски.

Или не казалось?

Я вскочила с кровати, инстинктивно отпрыгнув от стены, по которой во все стороны поползла паутина трещин. На голову посыпались куски штукатурки.

Землетрясение?! Бежать!

Мощный толчок сбил с ног. Пыль взметнулась стеной. Я рванула в комнату, где спала сестра с племянником, хотела схватить обоих, прижать к себе, укрыть собой, но пол под ногами вздыбился, швырнул меня в сторону. Сестра крикнула не моё имя, а что‑то бессвязное, отчаянное, и в тот же миг между нами рухнула плита перекрытия, ударила по голове, и я упала среди обломков, припечаталась щекой к полу.

Поднятая пыль серебрилась, скрадывала детали, набивалась в ноздри. Болела и кружилась голова. Вскоре пыль осела, и лунный свет пробивался узкими дрожащими полосками сквозь груду обломков.

Понятно было одно: землетрясение разрушило наш дом, третий и второй этажи провалились внутрь, и нам очень повезло…

Повезло ли?!

Где‑то совсем рядом прерывисто всхлипывал племянник. Голос Марины звучал глухо, будто из‑под воды: она звала сына, пыталась успокоить, шептала, что всё будет хорошо, хотя в голосе, будто ржа на листке стали, проступала ложь.

Все-таки повезло! Живы.

— Тимур! – крикнула я. – Марина! Держитесь, я иду к вам.

Я попыталась дать себе установку: «Алена, соберись, тряпка! Сделай в своей никчемной жизни хоть что-то стоящее!» Это придало сил.

Упершись в пол, я рванулась вперед… И не сдвинулась с места. Еще попытка – без толку. А если подтянуть к себе ноги…

И тут я поняла, что не чувствую их.

— Марина, — кричала я, стараясь сделать голос бодрым. – Марина, говори со мной, не молчи. Нас обязательно вытащат, только не молчи, слышишь?

Сестра не ответила. От бессилия я прокусила губу, рванулась в сторону, еще рванулась. Ничего не получалось. Хлынули слезы, я шептала молитву, просила дать мне немного сил – не для себя, чтобы помочь близким. Но тяжесть была непомерной, а силы иссякали. С каждым мгновением привычные звуки таяли, будто земля заглатывала их, оставляя только этот глухой, бесконечный гул.

Мальчик затих. Голос Марины дрожал, слабел и вскоре его стало не разобрать. Я слышала, как она дышит — редко, с трудом, будто каждый вдох даётся ей ценой неимоверных усилий. А потом и дыхание стало едва уловимым.

— Марина! – заорала я. – Марина!!!

Тьма сгущалась. Боль уже не чувствовалась, она стала частью меня. Но внутри, там, где ещё билось сердце, жила другая, более острая боль не от ран, а от понимания.

Я не успела... Я так мало была с теми, кого по-настоящему любила. Все ждала подходящего времени, а оно просто кончилось в один миг, его раздавили падающие стены.

— Прости, — прошептала я в эту мёртвую тишину.

Нет, не мертвую. Вдалеке протяжно, на одной ноте выла собака, доносились обрывки фраз, мужские и женские голоса – я не понимала турецкий.

— Хелп! – закричала я по-английски и добавила: — Скорее, тут есть живые! Тут ребенок. Помогите!

На грани слышимости завыла сирена, и ветер унес звук.

Не знаю, слышит ли сестра, не знаю, слышит ли кто‑нибудь еще. Но мне нужно сказать это хоть раз, пока голос ещё есть. Прости, что не приехала раньше. Прости, что считала эти встречи чем‑то второстепенным, тем, что можно перенести. Находила оправдания, что Турция далеко, а я работаю, к тому же муж против. Прости, что так и не обняла Тимура, будто впереди вечность.

А теперь там ничего. Только тяжесть камня, холод бетона и горькое, невыносимое сожаление. Отказываясь сдаваться, я собрала остатки сил. Рывок…

Ну пожалуйста!

И меня услышали наверху. Что-то треснуло, сдвинулось, и от поясницы по телу разлилась горячая щекотка, все раскаляющаяся, раскаляющаяся… Закружилась голова, стало нечем дышать, я сделала вдох, еще вдох. Еще рывок. Надо помочь им…

Я поняла, что умираю. Но почему? Почему именно сейчас, когда я нашла силы изменить свою жизнь, послала всё и всех к чертям и сорвалась к любимой сестре, которая еще в юности уехала в Турцию, где никто не достанет, не помешает жить.

Я впилась взглядом в потолок, висящий прямо над головой, за которым небо. Я против, слышите там? Это несправедливо! Я против!

Мир мигнул. Что-то неуловимо изменилось, боль сменилась легкостью, меня перенесло в другое место.

Темнота. Каждый шаг дается с трудом, будто воздух сгустился, стал вязким и холодным. Когда глаза привыкли к темноте, я рассмотрела очертания старой мебели, поблёкших картин, давно забытые вещи... Знакомый до боли дом, моя маленькая крепость-островок навсегда ушедшего детства.

Рука сама потянулась к двери, которая отворилась под легким нажимом. Бабушка?

Моя любимая добрая фея, чей голос до сих пор звучит в голове ласковым мотивом забытых песен. Она сидела в кресле, слегка наклонив голову, и смотрела куда‑то сквозь меня. От этого взгляда по спине пробежал холодок. В голове ясно пронеслось: «Ты должна сделать выбор». В углу мелькнул силуэт отца: он будто что‑то искал на полке, торопливо перебирая невидимые предметы. Но стоило сделать ему шаг навстречу, как он растворился в полумраке, оставив лишь едва уловимый запах его любимой туалетной воды.

Взгляд скользнул вверх по стене. Туда, откуда слышался еле уловимый звук, словно кто‑то осторожно щёлкал крошечным серебряным молоточком по невидимому хрусталю.

Старые бронзовые часы, слегка покрытые пылью, отстукивали ритм, отсчитывая не минуты, а мгновения скрытой от глаз жизни. Стук нарастал, иногда замирая на долю секунды... А потом снова звенел тихий перестук, будто часы шептали о чём‑то важном.

Что-то не так… С ними однозначно что-то не так… Стрелки! Они движутся не туда. Меня накрыло ощущением неизбежности: прошлое вот‑вот настигнет, ворвётся в настоящее. Захотелось отвернуться, закрыть глаза, убежать, но я так и стояла неподвижно, наблюдая, как часы листают мгновения в обратную сторону, и этот звук заполнял тишину, становясь всё громче, пока не превратился в гул, поглотивший весь мир.

Вздрогнув, я открыла глаза. Точнее, резко вынырнула из темноты, словно кто-то за руку выдернул меня из другого мира. Разинутым ртом я хлебнула воздух, но он оказался шершавым, как наждачка, хлынул внутрь, раздирая легкие. Я кашляла, меня рвало, соленая вода извергалась фонтаном.

Казалось, это не кончится никогда, я судорожно глотала воздух и не могла надышаться, меня колотило. Перед глазами сменяли друг друга размытые силуэты, резкие голоса били по барабанным перепонкам, доносился детский надрывный плач.

Я дышу! Я жива! Сердце колотится, кровь пульсирует в висках — самый лучший звук на свете. Слезы смешались с каплями воды на щеках, я не понимала, плачу от радости или от страха. Но сквозь путаницу мыслей было ясно одно: я вернулась. Я – жива! Меня спасли!

А Марина? А Тимур?

Стоп… Почему вода? Там не было воды. Откуда? Яркий солнечный свет слепил. Или это просто бред агонизирующего мозга? Разочарование размазало надежду. Отмирая, нервные клетки могут воссоздавать вполне реальные картинки...

Разум отказывался работать.

Я почувствовала, что кто-то пытается приподнять, усадить, слегка придерживая за плечи. Этот кто-то бережно закутал меня в полотенце и прижал к себе. Прислонила голову к его груди, я прислушалась к биению чужого сердца. Безумно хотелось спать, но подсознательно я понимала: нельзя. Зрение постепенно возвращалось. Я наконец смогла взглянуть на своего спасителя.

Что?! Отец? Как такое возможно? Его не стало двадцать два года назад! Я резко отстранилась. За ним стояла совсем молоденькая Марина, бледная и испуганная. Ее мокрые темно-каштановые кудряшки залепили лоб.

Все-таки я умерла, и мои любимые встретили меня в загробном мире. Иначе как это объяснить? Ну и пусть. Если я могу быть с теми, кого люблю, какая разница, на том свете или этом.

Логика нашла слабое место в моей теории: если это рай, тот в нем не место самоубийцам, а отец здесь! И сестра здесь, хотя ее не за что отправлять в ад.

— Ну и куда тебя понесло? Ты совсем ненормальная? – Громыхнул знакомый женский голос.

Мама? Откуда здесь мама? Она же еще жива! Ее голос я не спутаю ни с каким другим: грудной, немного сиплый, громкий, как у генерала на плацу.

— Мало того, что бездарь, еще и все испортить сестре хочешь? Ты не соображаешь? У вас концерт на носу! Куда ты полезла? На подвиги потянуло? Посмотри на себя! Сгусток позора.

Поток ее брани бил по ушам. Все-таки я в аду. За какие прегрешения? Когда-то давно я читала, что бесы могут принимать облик самого большого кошмара и мучить. Что ж, они попали точно в цель. Только бывший страшнее матери, и то потому, что он был рядом, а она далеко.

Алла Аркадьевна, мой оживший кошмар. Цербер, караулящий выход из регламентированного мира, где я была заперта всю жизнь. Декан кафедры игры на музыкальных инструментах, безумно красивая для своих лет, очень талантливая.

— Мама, ну это уже перебор, — возмутилась Марина. — Ты не видишь, ей и так плохо?

Плач ребенка стих, и я увидела мужчину, качающего на руках всхлипывающую девочку в черных трусиках с арбузиками. Что-то знакомое, когда-то давно… Блин, точно! Когда-то давно эта девочка утонула у меня на глазах, а я не посмела нарушить приказ матери сидеть и есть бутерброды. Мать не знала, куда я порываюсь, схватила меня и вернула на место. Девочку накрыла волна и уволокла на глубину. Я закричала, но было поздно. Но вот девочка жива, зато я кашляю, как после утопления… Умирающий мозг попытался избавить меня от чувства вины, преследовавшего всю жизнь? Логично.

Глаза Аллы Аркадьевны полезли на лоб, она уже было открыла рот, как вмешался отец:

— Аллочка, солнышко, перестань. Я понимаю, ты испугалась, но не нужно сейчас. Давай мы все немного успокоимся. Сейчас Алене станет лучше, и мы поедем домой.

Может, я в коме, и врачи старательно борются за мою жизнь? А Марина? Тимур? Живы ли они?

До чего же детализированный бред! Мои ногти…Маленькие, страшные, с обкусанной кожей вокруг… В детстве я никак не могла справиться с этой привычкой и при малейшем волнении сгрызала их до мяса, за что получала от матери.

Мокрые пряди волос касались самого низа спины. У меня давно стрижка до плеч. Странно, что фиксация именно на этом возрасте.

Я вздрогнула от легкого прикосновения — Марина коснулась моего плеча:

— Лёсик, ты в порядке?

Я инстинктивно схватила ее ладонь и прижала к щеке. Удивительно, такие живые ощущения!

Слезы побежали по щекам. Я видела сестру такой, как в прошлом: молодой, яркой, амбициозной. Все, за что она бралась, получалось с легкостью и на двести процентов. Она была моим примером для подражания.

— Марина, я так скучала по тебе! Я так тебя люблю. И Тимура твоего люблю. Папа, я очень рада видеть тебя! Скажи, вы ведь никогда больше меня не оставите?!

Марина уставилась с ужасом, аккуратно убрав руку; папа ослабил объятия, немного отодвинул меня и заглянул в лицо:

— Дочь? Ты нормально себя чувствуешь? Ничего не болит? Мы здесь и никогда тебя не бросим, и не бросали… успокойся.

Родная ладонь гладила меня по голове, и мне захотелось свернуться калачиком у него на коленях, как я делала это в детстве. Как было модно говорить, «захотелось на ручки». Словно прочитав мои мысли, он подхватил меня и понес к своей древней оранжевой «двойке». Где-то сзади причитала мама, ругая судьбу за непутевую дочь и параллельно долбая Марину: «Что еще за Тимур?.. Не ври, знаешь… Только не говори, что он такой же, как твой малахольный Дэн!» Я не хотела ничего слышать. Я хотела спать. Меня уносило в тишину, голоса отдалялись, и образы постепенно таяли.

Засыпаю…

Сплю…

Меня разбудили приглушенные голоса за дверью.

— Сева, надо вызывать скорую, она спит уже сутки. Это ненормально. – Тревога в голосе матери больше напоминала угрозу.

— Аллуся, у девочки такой стресс, она чуть не погибла, организм восстанавливается.

Папа всегда обладал даром убеждения, но сейчас он не работал. Мама истерила. Похоже, я поломала ее планы.

Почему это происходит со мной? Я огляделась. На стене с постера, ослепительно улыбаясь, смотрит Лара Фабиан. Я обожала ее творчество: кристально-чистый сильный голос, проникающий прямо в душу. Говорили, что тембр моего немного походил на ее.

Вот у противоположной стены — кровать Марины. Над Марининой кроватью висел красавчик Бон Джови, которого мы между собой называли Бон-Бон, и рядом Оззи Осборн. Назло матери она купила пять одинаковых плакатов Оззи в расчете на то, что мать будет их изничтожать. Так и случилось. Первый плакат провисел часов пять, мы даже ставки сделали, как быстро мать его сорвет. Как же мать удивилась, когда на следующий день князь тьмы воцарился снова – на красном фоне, на черном троне, при короне.

Марина находила в себе силы противоречить матери, часто перегибала палку и получала по губам. Побои прекратились, когда Марина повзрослела и научилась убивать взглядом. За последнего Оззи недавно чуть не случилась драка, и мать сдалась, разрешила его оставить.

На письменном столе на подставках разместилось множество СD дисков: в основном классика. Кассеты и диски с роком Марина прятала от матери.

Магнитофон, похожий на голову робота-стрекозы, в которой на месте рта был приемник кассет, а вместо мозга находился дисковод. Полка с коллекцией игрушек из киндер-сюрприза. Обои со странным орнаментом. Помню, засыпая, я часто рассматривала его, рисуя воображением вместо цветков-закорючек сов, таращивших глаза.

Моя комната.

Справа на стене должно висеть зеркало. Да, вот оно! Все слишком реально. Слишком.

Я осторожно подошла к нему, ожидая, что оттуда выпрыгнет чудовище и утянет меня в зазеркалье. Шаг, еще один…

— Что-о-о это такое?! — Мой голос прозвучал надрывно и по-детски звонко.

Там была я двадцатилетней давности.

Родители влетели в комнату, остановились напротив меня, закрывшей рот руками. Мне было не до них, я пялилась в зеркало, рассматривая себя-девочку… Сколько мне лет? Пятнадцать? Четырнадцать? Угловатая, с большими зелеными глазами и длинными волосами цвета спелой пшеницы. Я схожу с ума! Пусть скорее все закончится! Дайте мне или умереть, или верните к жизни! В моем привычном взрослом теле. В настоящем. Без покойников и фантомов.

— Проваливайте! — заорала я. — Оставьте меня в покое. Вас нет! Это все в моей голове! — Я медленно опустилась на колени и, обхватив голову руками, закачалась из стороны в сторону.

— Видишь! Ты видишь?! – рявкнула мать. — Она чокнулась! Вот к чему приводят слабоумие и отвага! Дурные гены всплыли, Сева. Посмотри на свое чадо. И куда теперь ее? Вызывай скорую, пусть забирают. Это ж позор! Я не знаю, как вести себя с умалишёнными. Она, видно, еще и буйная! Господи, Боже! Неужели несколько секунд без кислорода привели к таким необратимым последствиям?