Читаем Миллениум онлайн бесплатно
— Насколько помню, ты очень хотела поехать к бабушке, а маман тебя не пускала. Вспоминаешь? Ты всегда жаловалась, что Алла Аркадьевна считает ее деревенщиной и ведьмой, тебе у нее делать нечего, потому что она тебя портит. Ты ж не была лет пять там уже.
— Кажется, помню, — прошептала я одними губами.
Мы как раз проходили морпорт, куда прибыл теплоход из Турции и рассыпал челноков с огромными клетчатыми сумками.
Бабушка… Баба Варя — так я ее называла. Почему-то с трудом вспоминается ее лицо, но я отлично помню ее руки: крупные, с загрубевшей кожей, с ярко выраженными венами на запястьях, но такие ласковые. Они всегда пахли молоком и хлебом. Последний раз я видела ее в десять лет. Тогда случилось чудо, и мать отправила меня к ней на целый месяц. Это самое светлое воспоминание детства. Каждый день я просыпалась с ней на рассвете и шла доить корову, а затем выгонять пастись ее живность: две коровы и козу.
Я могла часами сидеть с бабушкой на огороде, помогая пропалывать грядки, и слушать про войну, ее детство, замирать под разные мистические истории. Она заменяла родителей, сестру, подругу. Мне не нужен был телевизор, игрушки и детские развлечения. Я любила ее безумно.
В тот момент не было и мысли, что наша встреча — последняя. Нет, она не умерла так быстро. Просто мать запретила нам общаться. Когда она за мной приехала, бросила на прощание: «Варвара Васильевна, посмотрите, во что Вы превратили мою дочь! Что с ее руками? Как она играть будет! Доярка! Запомните раз и навсегда, она рождена для искусства, а не для коровьего вымени».
Бабушка слушала молча, теребя в руках платок, и держала боль в себе. Подойдя, она крепко прижала меня к высокой мягкой груди и, поцеловав в макушку, прошептала:
— Аленушка, я тебя очень люблю. Будь умничкой, моя принцесса. Мы скоро увидимся.
А я стояла и рыдала. Слезы бежали по щекам и капали на светлый ситцевый сарафанчик. Я не осмысливала, а чувствовала, будто мой прекрасный замок смывает набегающей волной и его не отстроить заново.
Мои воспоминания развеяло прикосновение Тани:
— Ален, ку-ку. Ты где? Прекрати зависать. Я пугаюсь.
— Я тут. Прости. Вспоминаю. Это не так просто.
Воцарилось молчание. Мы уже топали по набережной, кишащей отдыхающими – свеженькими сметанно-белыми, поджаренными с облезлыми носами, и бывалыми цвета копченого бычка. К стенам старых домов, где укоренились цветы и деревца инжира, жались палатки, где торговали пляжной утварью и едой, стояли менялы-валютчики.
Две бедно одетые девушки никого не интересовали, все пытались зазвать гостей города, желательно – москвичей.
Между волнорезами располагалась клетушка бесплатного пляжа – одного из пяти в городе. В этой его части был еще один бесплатный в самом конце набережной, а дальше – еще клочок суши и наши скалки. Остальные пляжи были платными, для всех открывали их только к осени. Потому на обычных было не протолкнуться. Приходилось по полчаса ждать, чтобы освободилось место. Переступая через тела, продирались продавцы пахлавы медовой, кукурузы горячей и мидий, рапанов, креветок.
Это странно, но на кипрских пляжах не хватало кукурузы.
Итак, с маленькой целью я определилась: отыграть концерт на отлично и вырваться на свободу, повидаться с бабушкой. Сюда же – приучить мать к себе новой и заставить с собой считаться.
Цели глобальные: как-то заставить Эда себя выслушать, что «Курск» погибнет, придумать, как сделать доводы убедительными. Он должен жить, и остальные ребята тоже.
Ну и в отдаленной перспективе: разобраться в ситуации с отцом и поддержать его, чтобы он не полез в петлю. В той жизни я толком не поняла, что случилось: отец замкнулся и отдалился от нас, и вскоре мать его выгнала. По версии матери, он закрутил роман со студенткой, в институте разразился грандиозный скандал, и его сняли с должности. Через полгода он свел счеты с жизнью, об этом мы с Мариной узнали позже и даже на похоронах не были. И на могилке у него я не была – его увезли в родное Лунино.
Однако виделась мне в маминой истории некая однобокость, слишком хорошо я знала отца, на него это совершенно не похоже, как и на мать. Она кто угодно, но не жертва обстоятельств. Все-таки одноклассники правы: я была овцой. Вот что мне мешало хотя бы с бабушкой об отце поговорить? Ясно что, точнее кто, но потом-то я повзрослела!
А когда созрела для разговора, бабушка умерла.
Мы прошли набережную до конца, миновали зажатый между волнорезами участок, где, как на тюленьем лежбище, копошились тела, перелезли через нагромождение бетонных плит и оказались на безлюдном участке – тех самых скалках. Тут трое мальчишек лет десяти ловили крабов. Дед-бегун, который здесь всегда, и две подтянутые молодящиеся тетушки. Правда, скалкой был только врезающийся в воду черный камень, остальное — буны и бетонные плиты, зато мало кто сюда совался: заход неудобный, скользкий, водоросли ноги щекочут, сразу глубоко.
