Читаем Черными! онлайн бесплатно

«Зря остаться — хуже, чем зря уехать!»

Дедушка

[Село Кривозеро и окрестности. Главный герой. То, что было потом.]

— Ладно, чо, — тяжело обронил отец. — Ща двинем. Трактор придет, и двинем.

Батя так говорит — будто сваи колотит. Суровее его на селе нету! То есть не было, теперь будет кто-нибудь.

Мы стояли за околицей: как сказал бы учитель Моро, натурально — на границе того мира, старого, и этого, который новый. Кроме нас тут стоял дорожный столб и даже знак. На знаке было напечатано — «s. Krivozero», и ниже, от руки: artel’ chornykh urukov. 1247 jiteley.»

Ждали не только трактор — еще дядьку, который отцов брат. Явились оба: дядька приехал на тракторе.

— Ахт, — подметил отец.

Он так здоровается — называет того, кто пришел, по имени. Слова «здравствуй», или «привет» батя не то, чтобы не знает — не любит, говорит, незачем.

— Кашруд, — ответил дядька. Они два сапога пара, что по говору, что на рожу — только у бати шрам через левый глаз, у дядьки — через правый.

— Я чо пришел, — дядька спрыгнул с подножки боевой машины. — Ключ заберу.

— Во, — согласился отец. — Держи.

Ключ от нашего дома — это железный лом. В нем полтора метра и длины и почти восемь кило веса: хорошая железка. Еще этот лом гнутый — чтобы подходил к замку. Хотя такой ключ — он от любой двери, если размахнуться.

— Держу, — дядька взялся за лом, подумал пару секунд и закинул железяку куда-то в трактор. Лязгнуло. — Чо, подкинуть?

— Мы налегке, — ответил отец. — Дойдем.

Не, я б поехал. Однако с батей спорить — себя не уважать, без толку это.

— Все равно поехали, — длинно сказал дядька. — До Саранска, прям до вокзала. У вас поезд скоро, а мне в ту сторону.

— А, тогда да, — кивнул отец, и мы с ним оба полезли на трактор: мой старик вторым в кабину, а я остался висеть снаружи — есть скоба, сам варил.

Трактор завелся — стал тарахтеть движком и вонюче дымить выхлопом.

Поехали не сразу.

— Зэ-зэ, — дядька высунулся из кабины. — Где тут шлоссель? Чтоб с двигла на мотор.

— Он дроссель, дядь, — уточнил я. — Под приборкой, внизу слева. Синяя ручка.

— Потрынди мне тут, — сурово заявил родич. — Сам знаю, что слева. Синяя…

Выхлоп пропал, двигло стихло — включился электромотор.

Мой дядька — звать его Ахт Бакир — из уруков не самый глупый. Ленивый только, как сволочь — и то, если надо напрячь ум. Думаете, не знает, что «двигло» и «мотор» — одно и то же? Не, вбил себе в череп, теперь кувалдой не выбьешь — «двигло» — это мотор на отсолнечном масле, биодизель, если по-городскому, «мотор» — электрический двигатель на батарее.

Кататься по селу, артели и полям надо на двигле — тут выхлоп пофигу, что полям, что урукам. Пахнет плохо, большое дело… Потерпят.

Если на трассу, ехать в земщину — только на моторе. Двигло — это конский штраф… Не уйдем — трактор медленный.

Так и ехали: трактор катил по грейдеру, небыстро и негромко, батя с братом о чем-то говорили в кабине, я висел снаружи и думал про всякое.

Для примеру, о том, с какой радости Ахт решил нас с отцом подвезти.

Кто скажет «потому, что мы родичи и надо помогать» — я того сначала стукну, потом посмеюсь. Почему так?

Мы, если кто не понял, уруки. Черные, матерые. Я сам, батя, его брат. Все наше село, весь артель. Свои обычаи, если коротко, и слово «помощь» не про нас, если чуть длиннее.

И ваще, чо эт я? Едем себе и едем. По сторонам глядим — вон, табличку проехали, написано: Saransk 12 km.

И тут я понял, зачем дядя взял нас с собой.

— Дядь, — я постучал в окно. — А дядь?

— Чо те? — родич приспустил стекло, потом — откинул в сторону решетку. Типа, так лучше слышно.

— Вон, лезут, — указал я молотом. — Ты нас за этим повез?

Тут вы спросите — чо молот-то? Чо не корд? Ты ж урук!

Я он и есть, ну. Село у нас такое, понимать надо: аграрии! Того же бровеносца мечом пойди расковыряй — даже если это корд. Панцирь у твари как камень, только и проймешь, что это… Ударно-дробящим, во!

— Ну, — не стал спорить дядька. — А чо, а чо? Все по-чесноку.

Правильно: он нас везет, батя и я — мы — бьемся, если кто напрыгнет. Говорил же, слово «помощь» — не про нас.

— Лады, — согласился отец. — Глуши шарманку.

Трактор встал, эти двое — тоже, и я с ними.

С дальнего поля, прямо по отродясь не паханой земле, на нас бежали Этисамые.

Я всмотрелся: молодой же, глаза хорошие.

— Снага, семь рыл, — доложил старшакам. — Человеки, еще пять. Гобел, вроде, один.

— Ничо, нашинкуем, — решил дядя. — Если не при стволах.

— Откуда стволы? — нашел время удивиться отец. — Дюжина верст до города, считай, земщина.

Разъясню за огнестрел.

Если земский город и пригород, стволы можно только ментам, и еще блаародным.

Если не мент и не дворянин достал ствол, уже все равно — прав, виноват, валят наглушняк. Видел такое разок, даже винтолет прилетал, с пулеметами и ракетой, за дураком-то.

Потому биться будем по холодному делу — чисто железками.

Вот они набежали, Этисамые. Кто такие? А банда, вот кто. Такая, ничего себе, не самая простая.

Сразу стало ясно, зачем у них с собой гоблин: заместо шныря.

Вышел такой поперек всех.

— Уруки, ять, — сказал.

Не, я не понял: его мой батя покусал, тоже ни здрасьте?

— Ясное дело, — ответил отец, чисто по старшинству. — Ты это, взрослых позови.

— Маленьких обижать нехорошо, нах, — вышел снага. — Мы, ска, это. Можем огорчиться, ять.

— Дебилы, штоле? — теперь удивился дядька. — Три. Черных. Урука. Расклад не чешется? Вас не маловато, дети?

— Вы ж это, ять, — удивился тот же снага. — Пахари, нах. Во, трактор.

— А вы, типа, новенькие? — была моя очередь. — Недавно тут?

Снага занервничал. Они все занервничали, оно и понятно.

С одной стороны, мы как бы аграрии. Народ, типа, мирный, почти неопасный. С другой — черные уруки. Сначала бьем, потом говорим — и это нас еще разморило, по теплоте-то. Если со всех сторон, то Этсамых кто-то резко подставил — не их ли родная старшина?

— Чо хочу-то? — спросил отец. — А?

— Трактор! — набрался смелости кто-то из человеков. — Оставили трактор и сдернули резко, пока мы добрые!

Я посмотрел на дядьку, тот — на брата.

— Валим, — решил батя.

— Гобёл — мой! — поспешил я, прикидывая в руке кувалду.

— Замётано, — согласился отец.

Дядька ничего не сказал — ему стало некогда.

— Урук — сила! — удар железки пришелся на древко молота. Нарочно дал наглому людю стукнуть первым — чтоб интересно!

Да, железка-то еще тупее владельца… Не будет интересно, не.

Я закрутил кувалду, сбросил как-бы-меч в землю. Обратным ударом попал в… Куда-то, короче, попал: человечка вынесло.

— Всем могила! — ответил мне дядька. Сам он играться не стал — просто засветил приблудному снаге в торец.

Отец дрался молча.

Один удар, второй, третий… Скоро вышло вот как: гора трупов и победители. Батя, дядька, я сам.

А, нет. Гора трупов, победители и гоблин, которого я просил оставить себе.

Стоим такие, гордые, по сторонам глядим величаво, сами… Кроме гоблина. Прав батя — много книжек читаю, чисто эльф какой. Скромнее надо!

— Слышь, Зэ-Зэ, — Ахт Бакир опомнился первым. — Добыча того, этого.

Я не ответил — уже был занят. Собрать со всех тушек ремни, потом догнать гоблина — куда бы он сбежал, на коротких-то лапках? Снова потом — обвязать мелкоту ремнями, потом утянуть, потом еще раз — чтобы вместо длинного гоблина получился короткий и толстый шар. Ладно, почти шар, почти круглый.

— И чо это? — стало интересно дядьке.

Батя молчал, только скалился во все клыки: уже был в курсе.

— А это, дядька Ахт, игра такая, — я утвердил еще живого, хоть и помятого, гоблина прямо на земле, отошел, разбежался, заехал ногой.

— Гоблинбооооол! — заорали мы вместе с отцом.

Шарообразный улетел недалеко — метра три, четыре. Лежал теперь, стонал — еще бы не стонать, кости-то. Может, и позвоночник.

Дядя покачал головой, сплюнул на землю, поднял молот.

— Пойду, добью, — урук решил, урук пошел.

А трофеи мы все равно собрали — было бы еще, чего брать! Тринадцать железок, гнутых — в смысле, теперь гнутых. Шмотки старые, грязные, фу. Какое-то еще железо, то ли нужное, то ли нет — потом разберемся. Ремни я уже поснимал.

Еще одна хрень.

— Не тронь, — вкрадчиво потребовал отец. — Сына, даже не касайся. Сам знаешь, нельзя.

Да уж знаю. Короче, у одного из людей при себе оказался ствол. Дрянь железка, если я верно понял, какой-то пистоль, то ли ржавый, то ли давно не чищенный.

Он, может, и не стреляет вовсе, и даже скорее всего не стреляет, но все равно: урук-хай — ствол не трожь. Нельзя. Не спрашивайте.

— Ахт, — позвал отец. — Лопата на месте? Не посеял?

— Чо ее сеять, — удивился дядька. — Чай, не вырастет. Ща принесу. Или нет, малой… Зэ-Зэ, метнись кабанчиком.

— Сам сходи, — возразил отец. — Трактор теперь твой, и все что в тракторе — тоже твое.

— Не совсем мой, — уперся дядька. — Аренда.

А потом взял, и пошел, и вернулся с лопатой.

Тела побросали в канаву, гоблина — с самого верху, малость присыпали почвой — кто-нибудь сожрет, из не очень брезгливых.

Пистоль закопали отдельно — все так же не трогая руками, только лопатой.

Залезли на трактор, поехали дальше — тем же макаром, два и еще один.

Вот началась хорошая дорога — не сельский грейдер, а прямо асфальт, и дядя съехал на обочину. Зачем так?

А вот зачем: мы уруки, народ без башни, нам правила до всяких мест. Просто трактор жалко, он хороший: крепкая машина, надежная.

Скоро показался пост. Солидный такой, даже очень: одного бетону ушло больше, чем на все наше село, если считать вместе с артелем. Еще мешки с песком, стволы торчат — тонкие, потолще, совсем здоровый. На посту — менты, перед постом — шлагбаум. Еще там, под чертой, хитрые шипы — рвать покрыхи. Только нам они похрену, у трактора не колеса, гусеницы. Железные.

Может, потому нас и не тормознули — только подняли перекладину. Может, просто мы примелькались — давно тут ездим.

Короче, дядька остановился сам: прижался к обочине, заглушил мотор, вылез наружу — и батя от него не отстал.

В будку мы не пошли — чтобы без этих всяких, «урук на объекте» и все такое. Мент вышел сам, даже почти сразу. Шел медленно, важно или просто тяжело. Броник, шлем, автомат — по людски считать, так кило двадцать пять железа.

Шел один, но из будки за ним следил спаренный пулемет.

— Даров, — лениво бросил служивый. — Бакиры, все трое, ага.

— Мы, — не стал спорить батя. — Дело есть.

Я уже тащил наружу связку гнутого железа.

— Ух ты, — обрадовался мент. — Эт чего?

— Этисамые, — ответил отец. — Если по виду. Тринадцать штук — снага, люди, гоблин. Пришлые.

— Да уж вижу, — кивнул мент. — Напасть на троих взрослых урук-хай при численном перевесе менее, чем вдесятеро, при холодном оружии… — мент вдруг глянул подозрительно. — На холодном же?

— Ты чо, начальник, — помотал головой батя. — Сам знаешь, и мы знаем… Короче, да, холодняк. Вот, сдаем.

— И зачем оно мне? — удивился служивый.

— За надом, — настоял отец. — Чертова дюжина свежих жмуров под знаком, сам знаешь, под каким. Забирай, все твое.

— Знак тут один, — пожал плечами мент. — А зачем мне жмуры, я так и не понял. Все одно тут сижу, еще неделю курить.

— Тебе-то да, — отец сделал зверскую рожу — типа, удивился. — А мангруппа?

— А! Понял мент. — Палкозачет! А сами?

— А сами мы мимо ехали, начальник, — вступил дядька. — Мы мирные селяне, нам такое ни к чему. И ваще, нас тут нет.

— Ехайте тогда, — махнул рукой мент, — Раз нет. И спасибо. Сочтемся.

Может, потому нас и не тормознули, да.

Мент ушел в будку, мы остались с трактором.

Тут до меня кой-чего дошло. Даже доехало.

— Слушай, дядька, — сказал я.

— Ну?

— Как до вокзала-то? Асфальт же. Штрафы.

Ахт Бакир отвечать не спешил. Сначала обошел по кругу трактор, потом осмотрел пару траков — будто всерьез, а не просто тянул время.

— Типа, ты на вокзале не? — спросил он вместо ответа.

— В городе да, — ответил я. — На вокзале ни разу. Трактор, если чо, ставил на стоянке, за чертой.

— Тогда слушай прям сюда. Первое, я не вру, пусть и без колес. Второе, обещал — так сделаю. Хочешь, побожусь?

— Лишнее, — перебил отец. — Дальше давай. Мне тоже интересно.

— Там город кончается, у вокзала, — дал дальше дядька. — С той стороны путей асфальта нет — грунт, грейдер. Как от села до трассы.

— Ага, — понял я.

— Если так, то да — согласился батя.

Короче, мы поехали. Трактор поехал, а мы на нем.

Часа два еще объезжали город — я говорил, трактор небыстрый. Когда у меня будет нормальная машина, с колесами, буду ездить хоть сто кэмэчэ!

Приехали в сумерках, почти затемно.

— Вот пути, — показал дядька, прямо не слезая с трактора. — За ними вокзал. Идти лучше через мост — переходной.

— А чо не напрямки? — не выдержал я. — Была еще охота лезть на верхотуру!

— Старших слушай, — батя выдал мне подзатыльник. Не больно, не обидно — для порядку. — Поезду похрен, охота кому или нет. Размотает: ноги здесь, руки там, башка уехала в Казнь.

Потом мы стали собираться.

— Ты чего не думай, — сказал мне напоследок дядька Ахт. — Трактор — он твой. Как был, так и остался. Я присмотрю и поработаю.

— Сам не чини, — попросил я. — Если чо, зови Уманэ, он тянет.

Дядька кивнул — мол, так и сделаю. Или нет.

Все сказано, половина сделана — мы обнялись с родичем и пошли через мост.

— Второй путь, — сказал отец. — Вторая платформа.

Платформа — это длинная цепочка бетонных плит промеж двух путей, и сверху еще фонари — почти не темно. Еще это как на рынке, но без прилавка: продают, кажись, тупо всё на свете.

Иногда вместо прилавка лавка — не магазин, типа сиденье. Иногда лавка кем-то занята: эту, скажем, оседлал пьяный снага.

— Ждем, — сказал отец. — Недолго.

Так и оказалось: старик у меня опытный.

— Скорый поезд Сверловск-Харьков прибыл на второй путь, — сказала громкая баба в вышине.

— Повтори, ска! — громко крикнул лавочный снага.

— Повторяю: скорый поезд Сверловск-Харьков…

Батя поглядел на вокзальные часы, потом открыл лопатник и глянул уже туда. Я увидел корешки билетов: розовые такие, картонные.

— Походу, наш, — решил Кашруд Бакир.

Паровоз вкатился на путь с опозданием минут на пять от обещанного — народ волновался, нам с батей было похрен. Все в вагоне будем, чо.

Мы даже пустили вперед какую-то челотетку с выводком тупых громких личинок и таким же мужем — и тупым, и визгливым, и похожим на червяка.

— Пусть лезут, — сказал батя. — Поезду полчаса стоять. Ща напор схлынет…

Напор схлынул. В вагон мы зашли последними.

— Лежанки, — заметил я. — Роскошно поедем.

— Это не роскошно, это так, плацкарт, — возразил отец. — Бывает еще купэ, и даже эсвэ…

Гадом буду, мой старик зажмурился. Жуткая рожа его стала такая мечтательная, что почти добрая!

— Бать, — подергал я его за рукав. — Хватит искать, мы уже в поезде.

— Что бы ты понимал, сопляк, — ответил он, — в настоящих поездах.

Знаете, чего я заметил? Что чем дальше от родного села, тем длиньше и умнее говорит мой отец. Сложно подумать, что будет, когда доедем до Казни!

— Наши места, — вдруг вспомнил отец, — пятое и седьмое. Нижние!

А сам посмотрел на меня эдак: цени, мол, щегол!

— Чоэта твои? — влезла челобаба. — Мы первые заняли!

Дура, ну. Спорить с черным уруком в закрытом вагоне? А если и открытом, черный урук же. С другой стороны, женщин батя не бьет, и я не бью, даже дур. С третьей стороны — есть же ейный муж!

Нашлась и четвертая сторона.

— Бабу уйми, — потребовал батя. — Это для начала. Дальше — зови провожая. Или я сам позову.

Провожай пришел почти сразу — не тот, который на выходе, какой-то второй.

— Кому орем? — спросил он, хотя никто пока не орал.