Читаем Черными! онлайн бесплатно

— Никому, — сурово ответил отец. — Вот, билеты. Гляди.

— Вагон без мест! — взвизгнула баба.

— Это из Саранска без мест, — ответил ей провожай. — Билеты из Рузаевки, с местами.

— Жопу поднял — место потерял, — не в тему заявил бабий мужик.

— Ай, сами разбирайтесь! — провожай нас покинул — ушел в начало вагона.

— Ментов вызову! — посулил мужик.

— Вызови, — согласился отец. — Только сначала гляди — вон, в окно.

В окне был хорошо виден мой бывший трактор, и дядька, не бывший, а прямо щас. Ахт Бакир стоял на гусенице и махал поезду — или видел нас сквозь грязное окно, или просто так.

— Ять, их трое! — удивился мужик так, будто это что-то решало.

— Ага, — ответил отец. — Трое. Это брат мой, родной, при тракторе. Ща я подам ему тайный знак, и он тупо забодает паровоз. Как думаешь, скоро мы куда-нибудь поедем?

Батя, конечно, дал. Нахрена бодать паровоз, если нам на нем ехать? Какие еще тайные знаки?

— Боковухи свободные, — это вернулся провожай. — Даже две по две рядом, взрослым и детям. Переползайте.

А тут и вагон дернулся — это мы так поехали.

— Падай, спи, — разрешил отец. — Казнь будет утром.

«Учись, учись — дураком помрешь.»

Дедушка

[Кривозеро, Зая Зая, двадцать седьмое мая]

— Стремное имечко, — решил Сах. — Во твой батя дал!

— Он могёт, — согласился я. — Короче, драться давай.

— Чоэта? Напрягся? — удивился он. — Дык реально ж…

— Ты урук и я урук, — начал я.

— Оба мы уруки, — закончил Сахсахан.

Значило это вот что: между нами есть свойская тема — не чтобы убить насмерть, а так, пару раз сунуть кулак в рыло.

Уруки дерутся не где попало: чай, не люди, бардак разводить. Дело серьезное — для махача, который не до смерти, есть Кружок, это у церкви.

Если насмерть, то идут на Круг — за больничкой, но это я так, на всякий случай. Насмерть нам не надо, мы ж не одичали.

— Сегодня давай, в семь, — дернулся Сах.

— А чо не вотпрямщас? Рожу тебе набью, и ладно.

— Кто еще кому набьет, — огрызнулся он, и добавил: — Я щас не могу. Яшван ждет.

Яшван — это девка его. Ну, как его — почти его, Сахсахан очень хочет, чтобы так. Она хитрая — пока вертит хвостом, вроде не против, но не решила.

— Тогда да, — согласился я. — Тогда причина. Забились, в семь.

Потопали: Сах — к Яшван, я — просто так, куда-нибудь. Убью время, раз больше некого.

Мы чего драться-то намылились? Из-за имени, причем моего. Сах три года терпел, пока учились. Только щас — родил.

Имя у меня знатное, батя дал. Ржал, поди, что конь — было с чего.

Отца звать Кашруд, фамилие его — Бакир. Значит, и у меня такое же, и у отцова родного брата еще, он по имени — Ахт. Других близких родичей у нас нет, только мать и три моих сестры — но бабы не в счет.

Да, это я тяну время.

Звать меня Зая Зая, это реально имя. Кого? Заю Заю. Кому? Зае Зае. С кем? С Заей Заей. Короче, все, как у всех, только лучше и другое.

Батя выделился. В смысле, выпендрился — искал авторитетное имя, чтобы звучало, а еще — чтобы значило.

Зая Зая — это на иранском, который персидский. Значит вот что: землетрясение. Чуете, как трясет? Не, не чуете? Тогда у церкви, в полвосьмого вечера.

Батя у меня шибко умный. Прям как я, только старше. Кашруд Бакир много читал и ездил где попало, я, его сын — пока только читал.

Еще я хорошо учусь — в смысле, учился, щас нет, скоро буду снова.

Школ у нас в селе две. Сначала — трехлетка: читать, писать, считать, как звать Государя, что такое земщина, кто из нас такой урук.

Одни учатся год — имя свое пишешь, счет до ста знаешь, хватит.

Вторые — все три года, это если всерьез. Я как раз такой.

Есть такие, кто шесть — это если совсем тупой и по два раза на второй год.

Был еще один, типа уникум: девять лет в трехлетней школе. Походу, и дольше мог, только его сожрали десятым годом.

Скажешь, мы же сами и сожрали? Слышь, ты чо? У церкви, в двадцать!

Уруки-оркоеды бывают, я читал, но это не мы. Твари его сожрали, твари — а нечего было лезть на артельное поле. По пьяни, да еще и днём.

Артель наш… Да, блин, наш! Он, не она. Как так вышло, не знаю, может, батя скажет. Пока не говорит, только лыбится со значением.

Наш артель — это про все на свете. Жать масло, мочить тварей, можно наоборот. Что получается — толкать в земщине, там берут, и в скупку, и так, на руки. Масло — совсем хорошо, кровь-кишки-размотайку — средне, но тоже за деньги. Наши пашут все: кроме тех, кто старый, мелкий или помер. С того и живем.

Во, это мое родное село, гляди. Тут дорога, на ней асфальт. Так на каждой улице: опрятно выходит, урук же не свинья — хотя он такой, везде грязь найдет.

Вот столбы, провода — розетка в каждый дом, чо.

Вот ворота гаражей, в каждом дому свои. Где-то трактор, где-то грузовик… У Бакиров — нас, то есть — пока ничего. Старое продали, новое еще поди купи.

Село называется так: Кривозеро.

Не, озера у нас нет. Ручьи есть, речка, два больших пруда. Лужи еще, когда долго дождь,.

Нас тут живет тыща двести особей, и все — черные уруки. Мужики, бабы, дети. Это важно, это запомните, еще всплывет.

Короче, пока вспоминал — дошел до Кружка. Это который при церкви, где не насмерть.

— Пришел? — спросил меня Шомер.

— А то, — ответил я.