Читаем В Глубине онлайн бесплатно

Все начинается, когда Пенелопа Росс наклоняется над массивным деревянным столом и, подняв указательный палец, объявляет:

— Десятый круг ада: ты находишь любовь всей жизни, но секс просто до тошноты никакой.

И это на глазах у всего состава Стэнфорда по прыжкам в воду. В одиннадцать пятнадцать утра. Во время бранча в честь моего двадцать первого дня рождения.

Еще четыре секунды назад мы самозабвенно обсуждали проблемы с пищеварением, и такой резкий поворот сбивает с толку. Я как раз пользуюсь новообретенным правом на алкоголь, но никакое количество спиртного не мешает мне выпалить:

— Что?

Не самый тактичный момент. К счастью, мое недоумение тонет в реакции остальной команды: Бри чуть не поперхнулась, Белла возмущенно ахнула, а Виктория скептически уточнила:

— А Блумквист разве не любовь всей твоей жизни?

— Конечно, он, — кивает Пен.

Я отхлебнула «Мимозу». На вкус коктейль был куда хуже обычного апельсинового сока, но легкое опьянение пришлось очень кстати.

— Пен. Дорогая.

Бри вытерла брызги эспрессо-мартини со своих очков краем футболки сестры. Белла даже не возразила — близнецовые заскоки, не иначе.

— Ты сколько уже выпила?

— Ну, примерно половину того кувшина.

— Так. Может, нам стоит...

— Но в «Мимозе» истина, — Пен наклонилась еще ближе. Голос упал до шепота, когда она обвела всех широким жестом. — Ребята, я же вам доверяю. Открываю душу. У нас тут момент искренности.

Виктория вздохнула:

— Пен, я люблю тебя и готова идти за тобой хоть в огонь, хоть в воду, хоть в само пекло Мордора и все такое дерьмо, но сейчас не тот момент.

— Почему?

— Потому что ты несешь чушь.

— Почему?

— Потому что Блумквист трахается как бог.

Я откидываюсь на спинку стула в полусонном состоянии и заставляю себя подумать о Лукасе Блумквисте — что случается редко. Люди почему-то думают, что меня увлекает всё, что происходит в бассейне, но нет. Единственные виды спорта, которые мне хоть сколько-то интересны — это прыжки в воду и «прыжки на суше» (или, как говорят нормальные люди, гимнастика). Остальное проходит мимо. В водном спорте вечно слишком много суеты: я не всегда могу уследить за командами Стэнфорда по водному поло, что уж говорить о пловцах.

И все же Блумквиста трудно не заметить. Может, дело в тонне медалей и мировых рекордах. К тому же, раз капитан моей команды — часть «золотой пары», мне по статусу положено знать о ее второй половине. А Пен и Блумквист встречаются целую вечность. Насколько мне известно, их обручили еще при рождении, чтобы укрепить дипломатические отношения США и Швеции.

Я прикрываю глаза, восстанавливая в памяти его смутный образ. Черные плавки Speedo. Татуировки. Короткие, неровно подстриженные каштановые волосы. Размах рук больше среднего. Величественное и при этом неправдоподобное телосложение типичного пловца первого дивизиона.

Виктория права. Можно смело предположить: да, Блумквист трахается как бог.

— Я не говорила, что он плох. Он великолепен. Просто не...

Пен морщится. Это настолько не вяжется с ее привычной сияющей уверенностью, что пробивает даже мою алкогольную дымку.

Дело в том, что Пен сама по себе великолепна. Она из тех вдохновляющих людей, которые инстинктивно знают, как расслабить собеседника. Она напомнит тебе попить воды. Снимет с запястья резинку и протянет тебе, если волосы прилипли к губам. Вспомнит о твоем «полудне рождения». Я могла бы посещать семинары по личностному росту хоть до пятидесяти лет, нанять команду аналитиков для перепрограммирования личности, но у меня не появилось бы и трети ее обаяния — такая харизма зашита где-то в хромосомах. И теперь она грызет кутикулу, будто внезапно обнаружила у себя социофобию? Мне это не нравится.

— Просто это не то... чего я хочу. И честно говоря, это взаимно, — едва слышно бурчит она под нос.

— И чего же ты хочешь?

Благослови господь Викторию за то, что она спрашивает вещи, на которые мне не хватает смелости. В каждой команде должен быть такой экстраверт без тормозов.

— О боже. Я просто хочу... ну, знаешь, иногда...

Пен стонет. Я напрягаюсь, внезапно встревоженная.

— Блумквист заставляет тебя?..

— Нет. Боже, нет! — она качает головой, но, видимо, мой вид ее не убеждает, и она продолжает: — Нет. Он бы никогда.

Остальные отвлеклись: близнецы спорят, чей это напиток, Виктория отчаянно жестикулирует официанту.

— Лукас не такой. Просто... как сказать парню, что тебе нужно что-то другое?

Почему она спрашивает меня? Неужели морщинки у меня на лбу сложились в надпись: «Эта девушка когда-то просила, чтобы ее отшлепали»? Честно говоря, это было бы правдой.

— Разве скандинавы не очень открытые?

— Может быть? Он определенно открыт, когда дело доходит до...

Договорить она не успевает: нас прерывает отряд фальшивящих официантов с дежурным «С днем рождения!», и всё смешивается в кучу.

Я дую на одинокую свечку в лава-кейке. Мне вручают подарок от команды — новые эластичные бинты. На мгновение я даже тронута тем, что такой законченный интроверт, как я, нашел настолько милых людей. Виктории нужно в туалет. Пен звонит тетя. Бри допытывается, какие курсы я выбрала на осень.

Слишком много всего. Слишком мало времени. К теме загадочно-несовершенной половой жизни Пенелопы Росс и Лукаса Блумквиста мы так и не возвращаемся, и это к лучшему. Какая бы проблема у них ни была, она наверняка пустяковая. Ей не нравится марка презервативов. Он засыпает, не обняв ее. Они устали после тренировки и спорят, кто будет сверху. Это не мой цирк и не мои обезьяны, так что я выбрасываю это из головы — легко и гладко, как скользкий угорь.

Пока через несколько недель всё не меняется.

Самое страшное из того, что ждало меня на младшем курсе, начинается в среду утром, за пару недель до начала осеннего квартала. Это событие вписано в мой Google Календарь в слоте с десяти до одиннадцати — одно-единственное слово, которое весит больше, чем сумма составляющих его букв.

Терапия.

— Это несколько нетрадиционно, — говорит мне Сэм на нашей первой встрече.

В ее тоне нет ни осуждения, ни любопытства. Похоже, она достигла абсолютного нейтралитета во всем: бежевый брючный костюм, умеренно крепкое рукопожатие, грациозная внешность без возраста — ей можно дать и сорок, и семьдесят. Не слишком ли рано я захотела стать ею?

— У меня сложилось впечатление, что у департамента атлетики Стэнфорда есть своя команда лицензированных спортивных психологов.

— Есть, — отвечаю я, позволяя взгляду скользить по стенам кабинета.

Дипломы ведут в счете против личных фотографий: четыре — ноль. Похоже, мы с Сэм — один и тот же человек.

— Они великолепны. Я работала с ними последние несколько месяцев, но...

Я пожимаю плечами, надеясь показать: если что-то не сработало, то только по моей вине.

— У меня были некоторые проблемы несколько лет назад, не связанные со спортом. В то время мне хорошо помогла когнитивно-поведенческая терапия. Мы обсудили это с тренером, и, поскольку это ваша специализация, я решила обратиться в Службу консультирования.

Я улыбаюсь так, будто полностью уверена в этом плане. Если бы.

— Понимаю. А тогда, в прошлом, когда вы проходили КПТ, какие проблемы вы...

— Ничего спортивного. Это были... семейные дела. Отношения с отцом. Но теперь все это в прошлом.

Я ловлю себя на том, что выпалила это слишком быстро. Жду, что Сэм оспорит эту явно сырую, застывшую внутри правду, но она просто смотрит на меня — оценивающе и внимательно.

Внимания слишком много, и всё оно направлено на меня. Я ерзаю в кресле, чувствуя привычную ломоту в мышцах. Присутствие Сэм не то чтобы успокаивает, но я здесь для того, чтобы меня починили, а не утешили.

— Понимаю, — говорит она наконец.

Благослови господь КПТ и отсутствие лишней болтовни. Есть нечто, что ты делаешь и что тебе вредит. Я научу тебя этого не делать, страховая перечислит мне деньги, и мы разойдемся. Травму приноси с собой, салфетки — за мой счет.

— И чтобы прояснить ситуацию, Скарлетт: вы сами хотите здесь находиться?

Я решительно киваю. Может, я и не жажду агонии, которая неизбежна при обнажении уязвимых мест души, но я и не клишированный детектив из криминальных шоу восьмидесятых, который отказывается идти к мозгоправу. Терапия — это привилегия. Мне повезло, что она мне доступна. И прежде всего — она мне нужна.

— Должна признаться, я мало знаю о прыжках в воду. Кажется, это очень сложная дисциплина.

— Так и есть.

Многие виды спорта требуют тонкого баланса физической и ментальной силы, но прыжки в воду... Прыжки в воду долго и упорно тренировались, чтобы стать самым мозговыносящим из них всех.

— Согласитесь объяснить подробнее?

— Конечно.

Я прочищаю горло, бросая взгляд на свои джоггеры и компрессионку. Черный и фирменный кардинальский красный. «Плавание и прыжки в воду Стэнфорда: Бойся Дерева». Тот, кто разрабатывает нашу форму, явно хочет, чтобы личность спортсмена сводилась к его достижениям. Никогда не забывай: ты — это твои баллы.

— Мы прыгаем с высоты. Ныряем в бассейн. И выполняем акробатические трюки в процессе.

Я пытаюсь ее рассмешить, но Сэм не склонна к веселью.

— Полагаю, есть и что-то еще?

— Масса правил.

Я не хочу ее утомлять или казаться трудным клиентом.

— Я спортсменка первого дивизиона NCAA. Соревнуюсь в двух дисциплинах. Первая — трамплин, та самая упругая доска, которая...

Я имитирую ладонью движение вверх-вниз.

— Она три метра в высоту. Примерно десять футов. «Ростом с африканского страуса», как говорил мой первый тренер.

— А вторая дисциплина?

— Вышка. Десять метров.

Тридцать три фута. Два жирафа.

— Оценка системы схожа с гимнастикой?

— В целом, да. Судейская коллегия ищет ошибки и вычитает баллы.

— И сколько прыжков вы выполняете за одно соревнование?

— По-разному. И дело даже не... не совсем в количестве.

Я прикусываю щеку изнутри. Сэм не торопит, но слушает очень вовлеченно.

— Дело в группах.

— И сколько всего этих групп?

— Шесть, — я тереблю кончик хвоста. — Вперед. Назад. Обратное. С винтом. Стойка на руках.

— Понимаю. В электронном письме вы упомянули, что восстанавливались после травмы?

— Верно.

— Когда это произошло?

— Около пятнадцати месяцев назад. В конце первого курса.

Я сжимаю кулаки под бедрами, ожидая, что она потребует кровавых подробностей, и уже готовлюсь зачитать свой список. Но Сэм меня щадит.

— Вы сказали, групп всего шесть?

— Да, — я удивлена сменой темы и немного расслабляюсь.

Это оказывается ошибкой катастрофических масштабов.

— И эта ваша травма, Скарлетт... имеет ли она отношение к тому, что вы перечислили только пять?

— Ну ты и влипла, — говорит Марьям в первую же неделю занятий.

Всё, о чем я могу думать сквозь жужжащее в ушах отчаяние — это то, что я заслуживаю больше сострадания от своей соседки. Я помогала ей оттирать пятна крови с бесчисленных борцовских трико — неужели я не заработала хотя бы на капельку тактичности?

— Я на четверть немка, — возражаю я. — Моя мать там родилась. У меня должно быть к этому призвание.

— Твоя мать умерла, когда тебе было два года, Ванди. А мачеха, которая тебя вырастила, из богом забытой дыры в Миссисипи.

Жестоко. Но справедливо.

— Мой генетический код...

— Твой генетический код ничего не гарантирует и зачет по немецкому за тебя не получит, — отрезает она с презрением человека, выросшего в двуязычной среде.

Не помню, какая часть мозга отвечает за изучение языков, но у Марьям она работает как новенькая турбина. Отличный источник возобновляемой энергии, способный питать небольшую европейскую страну.

— У меня нет к этому способностей, — ною я.

Да и с какой стати? Глупо, что в медицинских школах требуют знание иностранного языка.

— Ничего не глупо. А если ты решишь пойти во «Врачи без границ»? Твоя способность спасти жизнь будет зависеть от того, знаешь ли ты, какого рода слово «скальпель».

Я чешу шею.

— Die skalpellen?

— Бам, пациент мертв. Ты облажалась, подруга.

И не без помощи моего куратора. «Сначала пройди подготовительные курсы, — сказал он. — Тебе понадобятся знания, чтобы сдать вступительный тест в медблок. Это правильный шаг».

И я послушала. Потому что всегда хотела быть на коне. Потому что я студентка-спортсменка, и мое расписание — это нечто среднее между башней «Дженга» и уроком по шибари. Спонтанность? Только если она заранее внесена в график. В день окончания школы я составила план на пятнадцать лет вперед и намеревалась его придерживаться: как минимум один титул NCAA, медицинская школа, ортопедия, помолвка, брак и обязательное счастье.

Конечно, я сама всё испортила, впихнув химию и биологию в первые два года обучения — и не подумав о том, что естественные науки никогда не были моей сильной стороной.

Наступает третий курс, и мой средний балл дрожит от страха. Психология до ужаса расплывчата. Немецкий дательный падеж преследует меня в кошмарах. Сочинение по английскому требует убедительных аргументов на скользкие темы: поэзия, этика борьбы с вредителями, сроки полномочий чиновников... существуют ли люди, когда мы их не видим?

Раньше я была отличницей. Раньше я всё контролировала. Раньше я жила в погоне за превосходством. А сейчас я просто пытаюсь избежать катастрофы. Было бы чудесно, если бы я могла перестать постоянно подводить окружающих.

— Переключись на другой язык, — предлагает Марьям, будто я еще не изучила все пути к отступлению.

— Не могу. Расписание как черепичная крыша — всё идет внахлест.

Утренние тренировки. Дневные практики. Миллион других дел, на которые меня подписал Стэнфорд. И это должен быть год, когда я реализую свой спортивный потенциал. Если он у меня еще остался. Если он вообще когда-либо был.

Там, в средней школе в глухомани Миссури (я перестала поправлять Марьям), полдесятка тренеров первого дивизиона агрессивно толкались локтями, заманивая меня к себе. Еще бы: бывший юниор-олимпиец, член национальной сборной, призер чемпионата мира. Топовый новобранец. С шести лет каждый тренер пускал мне пыль в глаза: «Ты отлично справляешься, Ванди. Ты добьешься успеха. Ты наше будущее». Я купалась в этой лести, как блаженная полевка — пока не поступила в колледж, где меня быстро привели в чувство.

На самом деле я едва стояла на ногах.

Мой мозг, должно быть, решил сделать мне одолжение: у меня нет воспоминаний о тех тридцати секундах, что изменили мою жизнь. К счастью, всё записано на пленку — это произошло в финале NCAA. Запись даже идет с комментариями.

— А это Скарлетт Вандермеер из Стэнфорда, бронзовый призер Юниорской Олимпиады. Определенно, открытие сезона, она на грани нового рекорда на вышке. Была... до этого прыжка.

— Да, она пыталась выполнить внутренний прыжок в два с половиной сальто согнувшись. Утром на квалификации она сделала его безупречно, получив восьмерки и девятки. Но на этот раз что-то пошло не так при отталкивании.

Всегда подводят те, кому доверяешь больше всего.

— Да, прыжок явно не удался — судьи поставят нули. Но она к тому же вошла в воду под неправильным углом. Будем надеяться, она не пострадала.

На что мое тело ответило: «К черту надежду».