Читаем Уральский следопыт, 1982-06 онлайн бесплатно

Наталья ФЕДОРОВА

Оформление С. Малышева

Это блюдо не теряется даже в окружении десятка других серебряных изделий, размещенных в одной с ним витрине в Особой кладовой отдела Востока Эрмитажа. Большое, массивное, оно приковывает внимание тонкостью и тщательностью работы и одновременно поражает какой-то первобытной загадочностью рисунка.

Судьба его сложна даже в своей «исторической» части; «доисторическая» же теряется где-то в глуби веков. Так называемое «Блюдо с сокольничьим» приобретено во второй половине XIX века в Томской губернии. Более точно узнать место его находки, видимо, не удастся уже никогда.

Впервые снимок его был опубликован в 1908 году академиком Я. Смирновым в капитальнейшем атласе «Восточное серебро», и с тех пор периодически появляется на страницах научных трудов, фигурирует в дискуссиях, меняет атрибуции. Кстати, об атрибуции. Ученый, исследующий, например, серебряный сосуд, прежде всего должен ответить на три вопроса: когда, где и по какому поводу (или кем) он был изготовлен. Это и называется – атрибуция сосуда. Ответы на эти вопросы складываются из анализа мельчайших деталей орнамента, изучения сотен аналогий, поисков сюжета в литературных источниках,

Читайте стр. 37.

В номере

О. Поскребышев СТИХИ…

О. Булгакова МЕЧ ПОБЕДЫ

Г. Лебедева ГОРЕ ГОРЬКОЕ

Ю. Липатников ЖЕЛЕЗНЫЕ ЗЕМЛЕКОПЫ

Г. Дробиз НА ПОДНОЖКЕ. Рассказ…

Ю. Окунцов ЗАПИСНАЯ КНИЖКА УЗНИКА

СЛЕДОПЫТСКИЙ ТЕЛЕГРАФ…

М. Челнокова ЛЕТОПИСЕЦ

Б. Воробьев НАЕДИНЕ С СОВЕСТЬЮ

Т. Люсинов СКАНДАЛ НА ВСЮ РОССИЮ.

В. Тарский ДЕРЖАВИН И ЛЖЕГЕРОЙ…

B. Астафьев НА КАМЕ, В БЫКОВКЕ…

Н. Федорова ОТКУДА РОДОМ БЛЮДО!…

C. Слепынин МАЛЬЧИК ИЗ САВАННЫ. Повесть. Начало.

Ю. Рязанов ПЕРГАМЕННЫЙ ЛИСТОК ИЗ ФОЛИАНТА…

Ю. Дунаев ОРУЖЕЙНАЯ ПАЛАТА…

А. Копайский ОТ «РАКЕТЫ» ДО РАКЕТЫ…

Б. Кортин ИЗ ДРЕВА ВЫЙДЕТ ЗВЕРЬ…

К. Ляпцев МОНЕТЫ ИЗ ПЛАТИНЫ…

Т. Чинарева СКОЛЬКО СТОИТ ЛОШАДЬ!…

С. Коркодинов ТРИБУНА НОВАТОРА. Рассказ…

МИР НА ЛАДОНИ…

Редакционная коллегия: Станислав МЕШАВКИН (главный редактор), Муса ГАЛИ, Алексей ДОМНИН, Спартак КИПРИН, Владислав КРАПИВИН, Юрий КУРОЧКИН, Давид ЛИВШИЦ (заместитель главного редактора), Геннадий МДШКИН, Николай НИКОНОВ, Анатолий ПОЛЯКОВ, Лев РУМЯНЦЕВ, Константин СКВОРЦОВ, Владимир СТАРИКОВ (ответственный секретарь)

Художественный редактор Маргарита ГОРШКОВА

Технический редактор Людмила БУДРИНА

Корректор Майя БУРАНГУЛОВА

Адрес редакции:

620219, Свердловск, ГСП-353, ул. 8 Марта, 8

Телефоны: 51-09-71, 51-22-40

Рукописи не возвращаются

Сдано в набор 26.02.82

НС 11061.

Подписано к печати. 21.04,82

Бумага 84X108 1/16.

Бумажных листов 2,62

Печатных листов 8;8

Учетно-издательских листов 11.4.

Тираж 255 000.

Заказ 415.

Цена 40 коп.

Типография издательства

«Уральский рабочий»,

Свердловск, пр. Ленина, 49.

На 1-й стр, обложки – рисунок Е. СТЕРЛИГОВОЙ.

В междуречье Камы и Вятки, в Предуралье, раскинулась равнинно-холмистая Удмуртия, край развитой промышленности и многоотраслевого сельского хозяйства.

Богато историческое прошлое народа – удмурты принимали активное участие в Крестьянских войнах под предводительством Степана Разина и Емельяна Пугачева, в революциях 1905 и 1917 годов. Веками тяготел над Удмуртией гнет феодалов и царизма, и только при Советской власти за талантливым и трудолюбивым удмуртским народом было признано право на автономию, на национальную самобытность.

Олег ПОСКРЕБЫШЕВ

Поэт Олег Алексеевич Поскребышев – плоть от плоти своего народа.

Он родился в 1930 году в крестьянской семье, в Деревне Бани, что на старом Сибирском тракте. После окончания средней школы трудился в колхозе. Заочно получил высшее образование и стал работать учителем. Более двенадцати поэтических книг на счету поэта.

Его творчество хорошо известно не только в родном краю, но и по всей стране. Он удостоен правительственных наград, является лауреатом Государственной премии Удмуртской АССР, лауреатом премии комсомола Удмуртии.

Первые поэтические подборки Олега Поскребышева увидели свет на страницах «Уральского следопыта».

Свет материнский

Немилых у Родины нету:

Все – дочки

И все – сыновья.

Народов большая семья

Равно ее лаской согрета!

В цеху,

На излуке ли вербной -

Никто ей не чуж-чуженин.

Лишь сам ей будь преданный сын,

Сама стань ей дочерью верной.

К ее материнскому свету

Ответный протягивай свет…

У Родины

Пасынков нет,

У Родины падчериц нету.

Ключи

Чуть солнце в Предуралье

Забросило лучи -

Запели-заиграли

В изложинах ключи.

Не ведая покоя,

Ключи сбегают с круч

В Ключиху, в Ключевское,

В починок Светлый Ключ…

Звенит вода живая -

И музыки полна,

Для сердца ключевая

Родная сторона.

Не приключится горе,

Осталось вдалеке.

Ключи от счастья-доли

У каждого в руке.

Придумкой и лукавством не нарушу

Ответа на вопрос: С чего пою?

Когда мне открывает кто-то душу,

Я десять раз готов открыть свою.

И, как из клетки птицу выпуская,

Я даже не шепну ей тихо: – Пой!… -

Струна и та звенит, хотя стальная,

А я ведь не железный,

Не стальной.

Живое сердце бьется своевольно,

Живая кровь струится в глубине.

Я – не стальной:

Мне радостно и больно,

Светло, и грустно, и тревожно мне.

И затрепещешь весь,

Едва коснется

Тебя чужой, но близкий жизни ток.

Ну а во что он после изольется,

Сперва и самому-то невдомек.

Тоска и радость вырвутся наружу,

Ни счастья, ни беды не утаю…

Когда мне открывает кто-то душу -

Я десять раз готов открыть свою.

Сон ушел – и уже не вернешь его.

Свет зари четко лег у стола.

Я встаю с ожиданьем хорошего,

С зтим чувством берусь за дела.

Я брожу то зелеными рощами,

То раздольем лугов и полей -

И хорошего, только хорошего

Ожидаю от встречных людей.

Гаснет день – и уходит он в прошлое.

Завтра, новое счастье, вершись!

Я живу ожиданьем хорошего,

А иначе зачем она – жизнь?!

Скоропостижно умер человек,

И вот о нем беседуют соседи:

– …Ох, смертынька – как на голову снег!

В черед ли, не в черед – она, знай, метит.

– На днях иду, а он чуть не бегом

Навстречу: «Ай, – кричит, – хорош мороз-то!»

– Уж он такой – с улыбкой жил… с добром…

И песен спел, и поработал вдосталь.

– Сидит на срубе с топором вчера:

«Эй, хошь, – хохочет, – новый дом построю!»

– А к нам зашел и тут же: «Мне пора…» -

«Куда пора-то?» – лишь махнул рукою… -

И многое, что в сутолоке дней

Уплыло б неприметно по теченью,

Вдруг сделалось весомей и крупней,

Исполнилось подспудного значенья.

А разом все, что вспомнилось, окинь -

И выйдет, что в утрате и в печали

Сам человек увиделся таким,

Каким его как будто и не знали.

Легко ли стать ручью

Рекой

И путь пробить тысячеверстый?

А человеку стать собой -

Легко ли. тоже это,

Просто ль?!

Бывает,

Что через века,

Когда пора б угомониться,

Все ищет новый путь река,

А старый -

Делает старицей…

И, может, к устью подойдя,

Не ты, так я

Прошепчем грустно:

– А если б вновь начать с ручья,

Я выбрал бы

Другое русло.

Проживают в споре да в раздоре

Свет и темень, радость и печаль…

Но однажды близ чужого горя

С песнею прошел я невзначай.

Словно птице в первый миг полета,

Было мне легко и хорошо.-…

Только вдруг – в груДи кольнуло что-то,

А кольнув, уже не отошло.

Вмиг поблекла радость без подспорья,

Стегануло думою внахлест:

– …Что ж я – с песней близ чужого горя?

Как же так – с весельем возле слез?!

Разобрали деревянный дом.

Он остался – ленточный фундамент.

И немало дней еще потом

Будет он тревожить чью-то память.

Вон стоит!

Да не какой-нибудь -

Из цементного отлит составе»!

Эдакой-то глыбе – как взглянуть -

Двести лет бы ничего не стало.

А сейчас, насупясь тяжело,

Утюга бульдозерного ждет он,

Все еще хранящий рук тепло,

Политый мужицким крепким потом.

Дом снесен.

Да и не только дом…;

Многое, что сносим понарршку!

Тут любовь-судьба пошла на слом,

И семья распалась по бревешку;

Там такую дружбу разнесло -

Солнце потускнело, как огарок!

…А фундамент был из верных слов,

Словно из цемента высших марок.

Чуть немного подрос…

Чуть немного подрос

И стал у Крутого Яра ловить пескарей,

То узнал от людей и запомнил,

Что Пызеп наш впадает Чепцу,

Чепца – в Вятку,

Вятка – в Каму,

Кама – в Волгу,

А Волга – в Каспийское море.

Только на ноги встал,

Едва научился открывать калитку на улицу,

Как тогда же усвоил такое:

И отец мой, и мама, и сестры, и я -

Вся семья -

Мы живем в деревне Бани,

Бани входят в Озоно-Чепецкий сельский

Совет,

Сельсовет входит в Кезский район,

А район – он в Удмуртию входит,

А Удмуртия входит в Россию.

И когда я все это узнал,

То вовсе по-новому

Понял славную сказку про репку,

Помните, как тащили ее из земли,

Крепко-крепко, цепочкой, схватившись:

Дедка за репку,

Бабка за дедку,

Внучка за бабку,

Жучка за внучку,

Кошка за Жучку…

Только им все равно бы не

вытащить репку,

Кабы не мышка

И тогда-то подумалось мне:

Вот что значит малая мышка…

Вот что значит речка Пызеп…

Вот что значит деревня Бани…

Вот что значит моя семья…

Вот что значить могу и я!…

Рисунки В: Меринова

Оксана БУЛГАКОВА

Фото Б. Клипиницера

Что на свете страшнее фашизма?

Бруно Шульцу – 84 года. Он из тех ветеранов партии, кого в ГДР называют «активистами первого дня», антифашист, участник Движения сопротивления, его партийный стаж длиннее всей моей уже тоже немалой жизни. Друг Макса Реймана и Отто Гротеволя, знаком был с Эрнстом Тельманом.

Познакомились мы с ним в Берлине. Накануне я позвонила Бруно из Лейпцига, и мы условились об этой встрече – на следующий день в отеле «Штадт Берлин», в два часа дня. Наш разговор мы собирались снять на пленку, для документальной киноленты «Меч Победы», над которой работали в это время.

Узнала я его сразу, как вошла в холл: очень похожие свое фото, что лежало у меня в сумочке: совершенно седой, грузный и – неожиданно – очень артистичный человек. Он тяжело поднялся навстречу, пожал руку и после короткого приветствия выложил на столик восемь документальных фотографий из 35-летнего далека. Подобные кадры я видела накануне в кинозале музея Бухенвальда, а еще раньше, 20 лет назад, в киноленте такой потрясающей силы, что все еще помню ее в деталях, – «Военные преступники». Ужас изображенного на снимках усиливался во сто крат здесь, среди нарядной праздности окружающего, комфортного великолепия отеля: довольства его посетителей, веселых, живых. Было просто не понять, как могло такое случиться и почему после этого мир еще живет и не просто живет, а вот так – купаясь в удовольствиях, развлекаясь, смеясь. С фотографий кричал, молил, обличал фашистский концлагерь. Таким его увидели американские операторы в первые минуты освобождения: догорающие останки человеческих тел; огромная груда костей – трагический итог одного только дня; голый, мрачный лес, где среди деревьев ровные ряды окостеневших трупов; живые среди мертвых в бараке; костер на лагерном дворе из обувки погибших. К этим фотографиям не требовался комментарий, но он был, напечатанный на машинке и аккуратно приклеенный к оборотной стороне – страшный рассказ очевидца.

– Вы спрашивали, что испытываю я, когда в Трептов-парке, в центре своей страны, вижу чужого солдата на пьедестале. – Шульц говорил медленно, с волнением, скорбью. – 12 лет я провел в фашистских застенках: в тюрьмах, лагерях смерти и концлагерях. Я видел все, что изображено вот на этих фотографиях. Я был таким же, как эти едва живые люди, когда передо мной открылись ворота лагеря. Человек, сказавший: «Вы свободны, товарищи!», был в форме советского солдата. Вы можете представить, кем стал для меня солдат-освободитель. Этого нельзя выразить словами. Почти каждый день, если позволяют здоровье и погода, я прихожу в Трептов-парк к Солдату. Люди должны помнить добро. Зло в мире от забвенья.

Бруно с трудом подыскивал слова. Я мысленно казнила себя за это испытание памятью, которое тяжело для человека, сколько бы лет ни отделяло от пережитого.

Бруно вновь открыл портфель.

– Я записал тут кое-что. Передайте мои слова вашим землякам.

Это были записи на немецком языке о последних днях в концлагере, которыми заканчивались его горестные годы скитаний.

«В последний месяц нам удалось тайно собрать детекторный радиоприемник. Мы прятали его в лагере под постелями, и, слушая сообщения о продвижении Красной Армии к Берлину, страстно жаждали освобождения. А когда за пару дней до нашего освобождения советские боевые части прошли совсем близко – в Шпандау, нами овладела форменная лихорадка.

Советские самолеты щадили концлагерь. А английские летчики – не знаем, случайно или намеренно – в один из налетов на Заксенхаузен погубили 300 женщин, работавших там на фашистском заводе.

Наш товарищ Макс Рейман, известный до войны руководитель коммунистической фракции в ландтаге, и двое заключенных попытались прорваться навстречу советским передовым частям, мы в это время, перерезав колючую проволоку, прекратили подачу на нее электрического тока, но эсэсовцы еще окружали концлагерь.

Через час после прорыва ограждения и побега товарищей мы увидели советских солдат.

Трудно описать чувства, с какими приветствовали мы своих освободителей! Среди нас были поляки, русские, чехи, французы, югославы – мы все говорили на разных языках, но в минуты общего ликования нам ничто не мешало понимать друг друга. Этот момент освобождения от фашистских убийц настолько врезался в память, что забыть его не сможет никто из нас никогда, как и никогда никому не разрушить нашу дружбу с советскими людьми.

Наши освободители помогали во всем: они заботились о восстановлении больниц, расчищали улицы, пускали заводы, налаживали сельское хозяйство.

Их заслуга очень велика, и советские солдаты навечно останутся в благодарной памяти моих соотечественников».