Читаем Уральский следопыт, 1958-04 онлайн бесплатно

И.Пчельников. Домна

В номере:

ОДНОЙ ДОРОГОЙ Кл. Рождественская

О ДРУЗЬЯХ-ТОВАРИЩАХ

ЧЕТВЕРТЬ ВЕКА

К 25-летию Уралмаша

СТРЕЛЯЮЩИЙ УГОЛЬ Б. Цывьян

ГОРОД В ГОРАХ С. Буньков

СЛАВНЫЕ ИМЕНА

КОГДА ПОДХОДЯТ С ДУШОЙ Арк. Талан

НЕПТУН ПОСЕЙДОНСКИЙ Перевод с польского

РАССКАЗЫ У КОСТРА

ПРИКЛЮЧЕНИЯ ШУРЫ Светлана Шелехова

СЛЕДОПЫТЫ Л. Румянцев

СЛЕДОПЫТЫ СООБЩАЮТ

ПУТЕШЕСТВИЕ ПО КНИГАМ

Прислушайся утром, с постели вставая, -

Из дальнего края, таежного края,

Оттуда, где горные встали отроги,

Доносятся зовы далекой дороги.

Упрямые зовы, знакомые зовы.

Одно только слово. Одно только слово,

Но в нем беспокойство, порыв и тревога:

– В дорогу! В дорогу! В дорогу! В дорогу!

Зовет оно смелых, умелых и стойких

На новые земли, на новые стройки.

Мы будем работать, от зноя сгорая,

Судьбу обновляя таежного края.

Мы будем покрыты цементного пылью,

В сказанье войдем легендарною былью.

В дорогу, товарищ, на новые земли!

Где коршуны в небе безоблачном дремлют.

Скучать не придется по дальнему дому:

Мы взрежем плугами пласты чернозема.

Товарищ,

Прощайся с родимым порогом,

Ты слышишь, -

Зовет нас

Дорога!

Дорога!

Кл. РОЖДЕСТВЕНСКАЯ Рис. В. Васильева

В доме Жигулевых наружно все было, как прежде: с утра до вечера шел привычный круговорот домашних хозяйственных дел. Но не было во всем этом главного стержня: энергичной направляющей руки – руки отца.

Дети говорили меж собой мало и понижая голос, точно в доме был тяжело больной. Со страхом и болью смотрели они на мать, которая после похорон вдруг разом отшатнулась от родного дома, от всего того, что совсем недавно целиком поглощало ее; отшатнулась даже от них, от своих детей.

Нередко к Жигулевым заходили Борис, Варя Морошкина или кто-нибудь из семьи Ширинкиных. С их помощью было вывезено с покоса и сметано в сарай сено.

И дети и гости безуспешно старались отвлечь, рассеять чем-нибудь Марфу Ка-линичну. Когда утром впервые после долгого перерыва ворвался в дом Жигулевых басистый рев заводского гудка, Марфа Калинична вздрогнула, вся переменилась в лице и не двинулась с места, пока не замолк гудок. Будто въявь увидела она перед собой Ивана Андреевича: как, торопясь, натягивает он сапоги, рабочий пиджак, смятую старенькую фуражку. И долго после того не могла она без дрожи слышать утренний повелительный гудок.

К исходу катился август. В один из церковных праздников по зову партийного комитета собралось на кладбище несколько тысяч человек. Над могилой Жигулева развернулся траурный флаг. И здесь, среди бесчисленных деревянных крестов, рассеянных под березами и липами, удалось, наконец, сказать всему Пригорью правду о жестокости самодержавия, ту правду, которую не привелось произнести в день похорон.

Марфа Калинична не ждала этого митинга. Не думала она, что народ еще хранит память об Иване Андреевиче. Страстные, гневные голоса выступающих, скорбные слова похоронного гимна перевернули все в ее груди. После тяжких дней бессонного оцепенения та безмерная глыба горя, которая ни днем, ни ночью не давала ей дышать, начала как будто размягчаться, рассасываться.

Это было началом выздоровления. Яша и Зоя, с острой внимательностью улавливавшие настроение матери, обрадовано переглянулись между собой: мать вернулась, мать опять была с ними!

Яша все свое девятирублевое жалованье до копейки отдавал матери. Жили только на эти деньги. Существенным подспорьем были корова и огород. Но пшеничный хлеб уже не ели. Сахар к чаю брали с оглядкой. О какой-либо новой одежонке или обуви и не мечтали. Мать про себя заглядывала в будущее – оно было без просвета. Еще долго ждать Михаила, нескоро встанет Яша на ноги. Саша? Когда-то его выпустят.

Август пролетел незаметно, без видимых перемен на заводе. Но изменения невидимые, внутренние произошли почти в каждом рабочем. Кровавая расправа на Крутояре не прошла бесследно.

После похорон Жигулева завод не работал еще две недели. Это был суровый безмолвный ответ народа, готового идти в бой.

На тайной цеховой сходке решено было просить прибавки чернорабочим, чтобы тем, кто получает меньше полтинника, накинули гривенник, а, кто свыше, тому пятак. Переговоры с начальником цеха поручили вести Борису и чернорабочему Косте Меньшову, смелому, но неречистому парню лет семнадцати.

– Вы там будьте повежливее, – напутствовал их Захарыч, – не задирайтесь зря. Начальство есть начальство. Обходительностью можно скорее добиться.

У начальника цеха сидел в конторке десятник, грузный, болезненный с виду человек. При входе Абросимова и Меньшова они многозначительно усмехнулись и прервали разговор.

– А, ходатаи пришли за униженных и оскорбленных. Проходите, проходите, – сказал начальник и, выходя из-за стола, засунул в карман куртки лежавшую перед ним бумажку. – За пятачками и гривенниками пожаловали или еще зачем?

– Я что-то не понял вас, – сказал Борис, несколько смешавшись от столь неожиданного начала.

– Не понял? – веселая ироническая усмешка пробежала по бритому лицу инженера. – Я говорю: пришли пятаки да гривенники выпрашивать на бедность.

– Просить, Григорий Васильевич, а не выпрашивать, – поправил Борис. – Вам, вероятно, кто-то сегодня сообщил?

– Нет, я еще вчера знал. У нас разведка работает отлично. Вы еще только подумаете, а мы уже знаем.

– Что ж, – заметил Борис смиренным голосом, – наш разговор с вами, выходит, будет коротким.

– Да, объяснения излишни. Мне известно не только это. Но и кто у вас прокламации пишет, кто технику мастерит. Все известно. Вот вы где у меня… – инженер похлопал по карману куртки.

Борис на миг встретился с взглядом Кости Меньшова, и тот прочел: «Будь наготове! Я сейчас выкину одну штуку».

– О сходке вы могли узнать, – заговорил снова Борис с подчеркнутым уважением в голосе, – это я допускаю, кто-нибудь ненароком проболтался. А больше… тут, Григорий Васильевич, разрешите не поверить…

– Думаешь, сочиняю?

– Кажется. Вы уж извините меня. Инженер коротко хохотнул в ответ.

Усевшись на край стола, он вытащил из кармана небольшой листок, исписанный карандашом, и помахал им перед самым носом Бориса.

Ни один мускул не дрогнул в лице Бориса. Ни одним взглядом не дал он понять Меньшову, что надо делать.

– Что это у вас на рукаве ползет, Григорий Васильевич? – почтительно, с невинным видом спросил, наклоняясь, Борис и мгновенно развернул плечо, ударил начальника по сгибу руки. Тот вскрикнул, рука разжалась. Меньшов не растерялся: изловчившись, подхватил листок, опрометью выбежал из конторки и помчался, не разбирая дороги. Поравнявшись с Захарычем, стоявшим у станка, он на ходу сунул ему бумажку и, выдохнув: «Спрячьте!», понесся без оглядки дальше. В токарное отделение ворвался багровый от бега десятник. Он преследовал Меньшова. За десятником бежал Борис. Одним махом проскочив вперед, Борис пнул пустой ящик под ноги десятнику, и тот, споткнувшись, плашмя растянулся на полу, а, когда, чертыхаясь, поднялся, в цехе не было ни Меньшова, ни Бориса.

Немного погодя в одном из отдаленных и запустелых мест заводского двора собралась вокруг Захарыча группа членов партийной организации. Борис явился позднее, когда злополучная бумажка была уже изучена и люди, хмурясь, тщетно гадали, кто мог бы настрочить донос.

– Ну, ребята, – сияя, заговорил он, подставляя ветру вспотевшую спину, – меня только ноги выручили. Я не бежал, а мчался, как архангел Гавриил от черта. А Костька оттуда вылетел пулей. Я ему только подмигнул. Он раз! – и был таков. Ну, кого там записали?

– Да почти все наши в списке. Указано, кто какую политическую работу выполняет.

– А я?

– Ты в первую голову. Идешь третьим сверху.

Борис долго вглядывался в почерк. Складывалось впечатление, что кто-то писал левой рукой.

– Чего, ребята, гадать, – сказал За-харыч, – по всему выходит, что орудует кто-то из наших. Будем осторожны.

Предатель среди них! Это было по-страшнее черного списка. Одно имя держал Борис на уме, размышляя о случившемся. Из памяти не выходил разговор Ягушева с Яшей Жигулевым насчет тайника. Вообще, вся история со шрифтом была окутана какой-то глубокой, подозрительной тайной.

Чем больше раздумывал Борис, тем больше проникался уверенностью, что надо немедля допросить Ягушева, любым способом дознаться до истины.

На утро по заводу разнеслась весть: кто-то в ночную смену поймал Ягушева, запятнал его газовой смолой и вытолкнул в проходную. Захарыч рассердился, узнав, кто это сделал.

– Но мы же с толком сделали, – говорил ему, оправдываясь, Борис, рядом с которым, смущенно посмеиваясь, стоял Костя Меньшов. – Прежде сами измазались в саже, как черти. И допрос учинили в темном местечке. Вертелся он долго, но в конце концов признался. Черный список дал он. Спрашиваю: «А кто выдал Сашку Жигулева?» – Молчит. «Говори, гнида!» – Молчит. Тогда Костя схватил метлу, обмакнул ее в газовую смолу: «Вот тебе клеймо на вечную жизнь!» И вытолкали…

Старик Ширинкин продолжал хмуриться.

– Эту сволочь надо было на судна-рода вытащить, чтобы все знали и чтобы другим подлецам было неповадно. А вы втихую. От тебя, Борис, я не ждал.

– Мы же хотели по-хорошему, – чуть не взмолился Меньшов, – как требуют интересы дела. Но рука не стерпела. Он, как червяк, у нас в ногах извивался. Думал, мы его укокошим. Я его не шибко и мазнул. В лоб метил, но промахнулся. По щеке маленько проехало.

Захарыч махнул рукой. Ругай не ругай, дела не поправишь.

Ягушев больше не появлялся на заводе: той же ночью он куда-то уехал.

Когда Марфа Калинична узнала от Бориса, что случилось в цехе, она долго не могла успокоиться.

– Ох, ребята, какую гадюку мы сами, оказывается, приваживали к дому, – говорила она со страхом. – И кто бы мог подумать! В глаза тебе глядит и тебе же петлю вьет. А я-то, дура, уж покаюсь, не прочь была за него Зоюшку замуж выдать. Намеки он не раз подавал к тому. Думаю, сватов пошлет, ну, и с богом.

Зоя до слез сконфузилась от слов матери, а Борис пробормотал:

– Ну, уж, Марфа Калинична, выбрали кого…

Яша, глянув на него, вдруг захохотал оглушительно, и вслед за ним невольно рассмеялись и остальные.

Случай с Ягушевым стал уже забываться, когда новые более крупные события всколыхнули все Пригорье.

Администрация Пригорского завода всегда грубо и пренебрежительно обращалась с рабочими. Но с осени издевательства и унижения перешли привычные границы. Особенно свирепствовал главный управитель завода. Он без всякого стеснения пускал в ход кулаки, штрафовал и увольнял рабочих. События на заводе начались с того, что главный управитель без всякого повода уволил двух чернорабочих и в тот же день приказал сломать и выкинуть вон самодельные столики, за которыми рабочие обедали.

Тогда произошло то, чего не хотел и не мог одобрить партийный комитет. Группа рабочих учинила свой суд над управителем – вывела его из завода.

В то же утро «выведен» был и мастер Крапивин. Гроза формовщиков не успел даже выругаться. На его голову накинули мешок, а затем посадили в перемазанную глиной тачку. Скрипя, тачка покатилась через проходную. След замели метелками молодые ребята. Среди них был и Яша Жигулев.

Вскоре после этих происшествий появился приказ горного начальника:

«Ввиду непозволительного поведения рабочих в отношении администрации цехов, нахожу продолжение работ невозможным. Почему завод закрывается сегодня с трех часов дня впредь до распоряжения высшего начальства».

К вечеру в Пригорье прибыла полусотня казаков, а через день – рота солдат.

Завод не работал уже третью неделю, и никто не знал, когда его пустят. Одинокие и малосемейные начали разъезжаться по ближним заводам и рудникам. Многосемейные не решались тронуться. У кого был огород, корова, тужили меньше. Выручали картошка, капуста и молоко.

Жигулевы крепились. Но Марфа Калинична, нарезая к обеду хлеб, всякий раз виновато замечала:

– Помаленьку ешьте, ребята, на картошку больше налегайте.

Собираясь на базар, со вздохом пересчитывала она скудные сбережения. Покупая муку, вела длительный торг из-за каждой копейки.

Как-то раз Марфа Калинична повстречалась на базаре с женой Окенти-ча – Аграфеной Петровной, которая моталась у возов с мукой. Разговорились.

Отвлекаясь от своих горестей, Марфа Калинична слушала ее с сочувствием и жалостью.

– Шесть девок, по куску – так шесть кусков, – жаловалась Аграфена Петровна, – шибко трудно такой табунок кормить. Сама-то уж не ем, слезами сыта. Знать бы, что в голодный год входим, – запасти бы с лета грибов, ягод. А я не подумала. Домашность заела.

– А ты бы зашла к нам, Петровна, у меня и капустка есть – две кадки большущих насолила, – и огурчики.

Но та смахнула с лица слезы.

– Стыдно, девушка, по чужим дворам скитаться. И у тебя не в излишке. Ведь в тысячу раз горше моего положение. У меня хоть какой, да все-таки мужик есть. Иногда кричу на него: «Что ты политиков поддерживаешь? Гляди, в какую яму опять попали из-за них!»

Неподалеку, у лабазов, сидел согбенный старик с посохом в руках. Прислушавшись к разговору, он сказал:

– Зря, Петровна, ругаешь своего мужика. Смотри, какое дело господа содеяли! Пустили по миру тыщи народу. А в чем народ провинился?… Ты, Петровна, видала меня раньше, знаешь, какой я был белый да полный. А теперь гляди, какой я стал стручок! Всю силушку из меня завод выпил. Не ругай политиков: они для народа стараются, за правду бьются…

Встреча с Аграфеной Петровной и стариком вселила в душу Марфы Кали-ничны тревогу за будущее семьи. Народ начал голодать. Та же участь надвигается и на них. Долго ли продержишься на одной картошке и капусте? Старые, отцовские, сбережения ужена исходе. А что дальше?

Вскоре она притащила откуда-то огромный узел с грязным бельем. С этого дня в кухне постоянно слышалось ширканье мокрого белья в корыте.

Марфа Калинична брала белье у двух торговцев, державших бакалейные лавки на Большой дороге.

– Ох, ребята, как они блаженствуют, не то, что мы, – говорила она, приходя от лавочников, – давеча гляжу: на столе целая гора шанег, пирожков, с шанег масло льется. Тут еще большой пирог, видно, с рыбой ц витушек два листа. Барыня вышла, стала белье пересчитывать. И хоть бы одну витушечку мне сунула: отведай, мол. Нет, и не подумала. Уж так мне хотелось вам принести…

– Ты не вздумай у них попросить, – сказал как-то Яша. – Пусть они подавятся витушками. Мы знаем, откуда у богачей этих деньги: народ обсчитывают, вот и деньги.

Мать посмотрела на сына удивленно.

– Вон как заговорил парень! – сказала с тревогой в голосе. – Молчи ты, молчи! Как без лавочников проживешь?

– А так! – с дерзким вызовом в голосе засмеялся Яша. – Без богачей-то и начнется хорошая жизнь. Сами на себя будем работать.

– Ты кому-нибудь не брякни это с простой души…

– Я решил, мама, по какой дороге Саша пошел, и я по той пойду. И ты, мама, не отговаривай.

Марфа Калинична понурилась у окна. Пришло то, что она давно предчувствовала втайне и чего всегда страшилась: на опасную дорогу вступил и младший сын.

Спустя несколько дней Марфа Калинична отправилась к Аграфене Петровне. Несла ведерко картошки. Думала передать тайком от Окентича, не удалось.