Читаем Уэйн онлайн бесплатно

Низкий, утробный гул оппозитной шестерки Porsche девятьсот одиннадцатого вибрировал где-то в районе солнечного сплетения, отдаваясь мелкой дрожью в онемевших пальцах. В салоне пахло дорогим выветрившимся парфюмом, сырой телячьей кожей и едким душком несгоревшего высокооктанового бензина.

Стекло со стороны водителя было слегка приспущено, в щель тянуло промозглой гарью угольных котельных, соленой гнилью залива и тем особым, безошибочно узнаваемым духом прелой листвы пополам с промышленным смогом. Готэм, черт бы его побрал. Самое начало девяносто первого.

Лоб упирался в жесткий обод спортивного руля с потертым тиснением герба Штутгарта. В кассетнике тихим шорохом скреблась магнитная лента, где сквозь шипение перезаписанной пленки лениво хрипел старый блюз, едва различимый под стуком тяжелых капель по покатой крыше.

Человек за рулем медленно разогнул затекшую спину. Тело отозвалось непривычной, почти пугающей пружинистой легкостью. Никакого хруста в изношенных суставах сорокалетнего мужика, никакой привычной утренней тяжести в пояснице. Кожа на костяшках пальцев была сбита и кое-где затянута свежими розовыми рубцами, плечи распирало под тонкой тканью европейского шерстяного пальто, а в зеркале заднего вида, едва освещенном тусклой зеленоватой приборкой, блеснули чужие серые глаза.

Двадцать лет. Настоящий щенок по меркам прожитых в прошлой жизни лет, но по меркам этого безумного мегаполиса — уже миллиардер, наследник колоссальной империи и законный хозяин чертовых сотен акров земли.

За лобовым стеклом сквозь пелену дождя проступали тяжелые, готические очертания Уэйн-мэнора. Огромный особняк казался не жильем, а каменным склепом, который семейство строило века полтора назад с явным прицелом пережить любую осаду. Вокруг царила непроглядная тьма холмов Крестхилл, лишь изредка прорезаемая далекими отблесками неоновых рекламных щитов Даунтауна.

Щелкнула гравийная крошка. В темноте слева от машины бесшумно вырос высокий силуэт под широким черным зонтом, в узком луче тусклого фонаря блеснули металлические спицы.

Стекло плавно опустилось до упора с глухим механическим щелчком.

— Если вы задались целью простудить почки еще до того, как переступите порог родного дома, мастер Брюс, смею заверить: эксперимент близок к блестящему триумфу, — раздался сухой, идеально модулированный голос с мягким британским акцентом.

Альфред Пенниуорт выглядел точно так, как и положено человеку, который добрых два десятка лет таскал на себе все бытовые грехи благородного семейства. Строгий костюм-тройка, безупречно повязанный галстук, аккуратные седеющие усы и цепкий, въедливый взгляд санитара в отделении для буйных, скрытый за вежливой полуулыбкой.

Новоиспеченный Брюс моргнул, привыкая к резкому свету карманного фонарика, и усмехнулся уголком губ:

— Брось, Альфред. Машина слишком хороша, чтобы бросать ее на нейтралке в такую погоду. Да и воздух здесь... бодрящий. Прямо чувствуется, как свинец оседает в альвеолах.

Дворецкий едва заметно приподнял бровь, и эта крошечная реакция не ускользнула от попаданца. Каноничный Брюс в двадцать лет либо молчал как сыч, упиваясь своей детской травмой, либо бросался пафосными фразами о справедливости и грязи улиц. Циничный треп взрослого мужика прозвучал фальшивой нотой, но отступать было поздно.

— Рад видеть, что двухлетнее турне по злачным местам Старого Света обогатило ваш словарный запас медицинскими терминами, сэр, — невозмутимо парировал старик, распахивая тяжелую водительскую дверь и удерживая зонт так, чтобы на пальто хозяина не упало ни капли. — Заглушите мотор, умоляю. Этот немецкий пылесос распугал всех белок в радиусе мили, а миссис Хилл из восточного крыла уже трижды выглядывала из окна с дробовиком своего покойного дядюшки.

Ключ в замке повернулся, мотор захлебнулся и стих, оставив после себя лишь металлическое потрескивание остывающего глушителя и мерный шум ночного ливня.

Выбираясь наружу, попаданец едва не задел головой низкую стойку крыши. Ноги слушались идеально, координация молодого натренированного тела поражала: он двигался плавно, словно хищник из семейства кошачьих, хотя в голове все еще стоял тяжелый туман от перемещения сознания.

Они поднялись по широким каменным ступеням парадного крыльца. В массивных дубовых дверях щелкнул старинный замок, впуская их в гулкую, пахнущую воском и старой бумагой темноту холла. Высоченные сводчатые потолки терялись в полумраке, вдоль стен застыли мраморные бюсты предков, а с огромного портрета над парадной лестницей на Брюса смотрели строгие глаза Томаса Уэйна.

По спине пробежал холодок. Никакого сыновьего трепета внутри не шевельнулось, только глухая злость и трезвое понимание ситуации.

«Славный город, ничего не скажешь. Через пару лет здесь начнут падать с небес инопланетные чудовища, сумасшедшие клоуны будут травить водопровод веселящим газом, а парень со значком шерифа в трико попробует остановить все это голыми кулаками. Ну уж нет. Плащей не будет. Никаких чертовых ушей и прыжков с горгулий».

— Я распорядился приготовить гостевую спальню на третьем этаже, — Альфред аккуратно принял пальто, встряхнул его над медной подставкой для зонтов и повесил на плечики. — В вашей прежней комнате сейчас проводится санитарная обработка после того, как там завелась плесень. Годы запустения не красят старые камни. Чаю, сэр? Или вы предпочтете что-нибудь покрепче, чтобы оправдать столь живописные мешки под глазами?

— Налей бурбона, Альфред. Два пальца, без льда. И присядь, если колени не против. Есть пара вопросов, которые мне нужно закрыть до восхода солнца.

Пенниуорт замер на полпути к серебряному подносу. Его плечи чуть напряглись, взгляд стал еще более колючим, но выучка взяла свое. Через минуту пузатый хрустальный бокал янтарного напитка уже стоял на полированной столешнице из мореного дуба в малом кабинете.

Попаданец упал в глубокое кожаное кресло, вытянул длинные ноги и с наслаждением сделал приличный глоток. Дешевое пойло девяностых из его прошлой жизни даже рядом не валялось с запасами подвалов Уэйнов: тепло мягко прокатилось по пищеводу, расслабляя сжатые в тугой узел нервы.

— Вы кажетесь... более собранным, чем в день вашего отъезда, мастер Брюс, — тихо заметил дворецкий, оставаясь стоять у книжного шкафа со сложенными за спиной руками. — Тогда вы искали ответов на вопросы, которые приличные люди не задают вслух. Нашли?

— Нашел кое-что получше, старик, — Брюс покрутил бокал в пальцах, наблюдая за маслянистыми потеками на стекле. — Я нашел понимание того, что мир устроен как ржавый паровоз, несущийся под откос. И тормозить его собственным лбом — верх кретинизма.

Альфред чуть сузил глаза:

— Довольно фаталистично для человека, которому только стукнуло двадцать, и на чьих банковских счетах скопилась сумма, способная выкупить половину штата Нью-Джерси вместе с его долгами и губернатором.

— Вот именно поэтому мы и поговорим о деньгах, — парень поставил бокал на стол с глухим стуком и подался вперед, уперев локти в колени. Взгляд его стал жестким, лишенным малейшего намека на юношескую романтику. — Завтра в девять утра я хочу видеть здесь Фокса. Не совет директоров, не старых пердунов из ревизионной комиссии, которые спят и видят, как бы распилить папины активы, а конкретно Люциуса.

— Мистер Фокс — человек занятой, сэр. Сейчас в совете идут ожесточенные дебаты по поводу новых оборонных контрактов с министерством...

— Плевать на министерство, — отрезал молодой Уэйн, и в голосе его лязгнула сталь, заставившая старого слугу подобраться. — Фокс будет здесь. Мы начнем сворачивать публичные благотворительные программы. Никаких больше бесплатных ночлежек для бродяг в Ист-Энде, из которых все равно выходят только грабители и наркоманы.

Альфред побледнел. Тонкие губы сжались в едва заметную нить.

— Ваш отец верил, что этот город можно вылечить состраданием, мастер Брюс.

— Мой отец лежит в шести футах под землей за этим самым особняком, Альфред. Пуля тридцать восьмого калибра оказалась весомее всех его медицинских трактатов и чеков на миллионы долларов. Сострадание в Готэме работает ровно до тех пор, пока у ублюдка в подворотне не кончатся деньги на крэк. Хватит кормить падальщиков. Мы займемся тяжелой промышленностью, закрытыми лабораториями и инфраструктурой.

Попаданец встал, подошел к высокому стрельчатому окну и уставился на черное полотно залива, над которым нависали тяжелые тучи. Там, вдалеке, пульсировал огнями город, где прямо сейчас молодой Джек Напьер крутил свои делишки, профессор Крейн вынашивал планы экспериментов над студентами, а где-то в Канзасе наивный парень в клетчатой рубашке учился поднимать тракторы за задний мост.

— Мне нужны отчеты по биохимическим патентам, — не оборачиваясь, бросил Брюс. — Особенно по тем, что связаны с экстремальными температурами и криогеникой. Где-то в городе работает доктор Виктор Фрис. Найди его контору. Выкупи все его долги до цента, оплати палату его жене в лучшем санатории Швейцарии и привези его разработки ко мне на стол. Не через месяц. Через две недели.

— Могу я поинтересоваться, сэр, зачем наследнику промышленной империи понадобились аппараты глубокой заморозки? — голос дворецкого звучал подчеркнуто ровно, но в нем уже сквозило глухое, нарастающее подозрение. Он не узнавал мальчика. Перед ним стоял чужой, холодный и опасный человек с лицом Брюса Уэйна.

Брюс медленно повернулся, поймал тяжелый взгляд старика и криво усмехнулся:

— Зима близко, Альфред. На этот город скоро обрушатся такие морозы, что обычные гробы просто перестанут справляться. И я хочу быть тем, кто держит ключи от холодильника. А теперь иди спать. Завтра будет чертовски длинный день.

Шаги Альфреда стихли где-то в глубине восточного крыла, растворившись в бесконечном гуле каменных перекрытий, и огромный дом наконец захлопнул свою пасть. Тишина навалилась мгновенно, плотная и вязкая, нарушаемая лишь перестуком дождевых струй по тяжелым свинцовым переплетам высоких окон.

Уэйн остался один на один с кабинетом.

Маска хладнокровного циника, которую удавалось держать перед стариком, сползла сама собой, оставив после себя сосущую пустоту под ребрами и холодную испарину на затылке. Пальцы мелко подрагивали. Попаданец шумно выдохнул сквозь зубы, опперся ладонями о край тяжелого дубового стола и заставил себя просто стоять, вслушиваясь в стук собственного пульса. Сердце колотилось размеренно, мощно, без малейших сбоев — как новенький судовой дизель, готовый перемалывать тонны чугуна.

— Ну давай, парень, — пробормотал он вслух хриплым, незнакомым баритоном. — Посмотрим, во что тебя упаковали.

Скинув промокшие туфли из тонкой итальянской кожи прямо на наборный паркет, Брюс босиком пошел по темному коридору в сторону хозяйских покоев. Камень под ногами отдавал сыростью, но подошвы почти не чувствовали холода: кровообращение у этого организма работало с пугающей эффективностью.

Ванная комната при спальне напоминала римские термы, застрявшие в викторианской эпохе. Тяжелая чугунная ванна на львиных лапах, латунные краны размером с кулак, зеркала в массивных потемневших рамах и резкий запах дорогого дегтярного мыла.

Щелкнул тугой тумблер на стене, под потолком с тихим гулом вспыхнули пыльные лампы накаливания. Брюс шагнул к широкому трюмо и уставился в мутноватое стекло.

В отражении стоял совершенно чужой человек.

Ему было ровно двадцать, и эта юность сквозила во всем, хотя на лицо уже легла та самая хищная, резкая лепка, которую ни с чем не спутаешь. Никаких следов похмелья, дряблости или усталости сорокалетней жизни, оставшейся где-то в другой реальности. Высокий лоб, густые черные волосы, упавшие на глаза от сырости, упрямый, словно вытесанный из гранита подбородок с едва заметной ямкой посередине.

Пальцы потянулись к пуговицам шерстяного пиджака. Следом на мраморную столешницу полетели шелковая рубашка и майка.

Попаданец медленно провел ладонью по груди и замер.

Анатомия этого парня впечатляла даже без многолетнего бэтменовского стажа. Широкие плечи, сухие жгуты мышц на спине, глубокие борозды косых мышц пресса, натянутая, как на барабане, кожа. Но больше всего поражали следы. Молодой Уэйн явно не сидел в университетских библиотеках Парижа и Лондона: на левом предплечье белел длинный кривой след от ножевого пореза, под ключицей темнела оспина от зажившего пулевого ранения мелкого калибра, а костяшки обеих рук напоминали шершавую наждачную бумагу из-за сбитых и криво сросшихся хрящей.

— Значит, уже успел помахать кулаками по подворотням, путешественник хренов, — усмехнулся он собственному отражению, осторожно ощупывая ребра. Никакой лишней боли, лишь легкая тянущая ломота в сухожилиях, подсказывающая, что тело привыкло к зверским ежедневным нагрузкам.

Этот организм был шедевром генетики и упорных тренировок, идеальным инструментом для выживания. Но внутри него сидел обычный уставший мужик, чьим главным боевым достижением в прошлой жизни была пара пьяных драк в привокзальных скверах да армейская учебка двадцатилетней давности. Контраст между внешней машиной для убийств и внутренним содержимым вызывал почти физическую тошноту.

Вытерев лицо ледяной водой прямо из-под крана, Брюс вернулся в спальню и начал методично потрошить выдвижные ящики массивного гардероба. Ему нужно было понять материальную базу. Сказки про несметные богатства — это здорово, но реальная власть в девяносто первом измерялась вещами куда более приземленными.

На дубовом бюро лежала стопка свежей прессы, аккуратно оставленная Альфредом. Заголовки «Gotham Gazette» пестрели привычной безнадегой: забастовка докеров, падение промышленных индексов, победные реляции мэра о снижении уличной преступности, выглядящие откровенным издевательством на фоне сводок об очередных трех трупах в переулках Кроун-Пойнт. Даты на передовицах подтверждали худшее: январь 1991 года. Мир балансировал на сломе эпох. Никаких сотовых телефонов в карманах, никакой глобальной паутины, где можно в два клика пробить досье на любого человека. В углу комнаты стоял тяжелый ламповый телевизор Zenith с деревянными панелями и массивный кнопочный телефон с длинным витым шнуром.

За картиной с пасторальным английским пейзажем обнаружился скрытый сейф. Брюс наугад покрутил тяжелый лимб кодового замка, надеясь на чудо, но пальцы сами, ведомые слепой мышечной памятью прежнего хозяина, безошибочно выбили комбинацию: день рождения матери, помноженный на какую-то памятную дату. Засов мягко щелкнул, тяжелая дверца отошла в сторону.

Внутри лежало то, ради чего многие в этом городе без колебаний перерезали бы горло собственной матери.