Читаем Капралъ онлайн бесплатно
— Перестань, Василий Петрович, дурака валять, — вмиг посерьёзнел майор. — В Тайной канцелярии будешь дураком прикидываться. Да и то — не поможет.
Я посмотрел на него, переминаясь с ноги на ногу. Вытянутое лошадиное лицо Матвея Лукича не выражало ничего, кроме вселенской скуки.
— Читай, Гусев, ты же грамотный, — он вдруг выудил из ящика лист бумаги.
Я, ничего не подозревая, взял листок в руки и почувствовал, как холодеют пальцы. Донос.
Доношение
Его Высокоблагородию господину премьер-майору, а буде надобно — и вышнему начальству,
От рядовых солдат Троицкого пехотного полку.
Доносим нижайше, что капрал нашей роты Василий Гусев человек нраву буйного, самовольный и начальству неподобный, а о государыне нашей Елизавете Петровне говорил слова непристойные и хульные, кои даже на бумаге повторить страшно.
А именно сказывал он при солдатах, будто государыня наша не сама государыня, а будто бы он, капрал Гусев, есть сын покойного государя Петра, от тайного брака рождённый, и что-де от царства его отстранили, а престол есть его по праву. Будто ему самому надлежит царствовать, а не ходить в солдатах, и что-де покажет он ещё всем начальникам, кто он таков.
И хотя мы поперва думали, что говорит он сие по пьяному делу или от ума невеликого, однако же он и трезвый сие повторял, а когда велели замолчать, сказал, что никого не боится.
Также доносим, что будучи капралом, самовольно чинит он над солдатами расправы, сверх всякой меры строгость употребляет и людей бьёт без законного приказу. За провинность малую ударить может кулаком, сапогом, а то и ружейным прикладом, говоря, будто лишь так из солдата человека сделать можно.
Меня же, солдата, ветерана многих кампаний, капрал Гусев ударил по лицу за то, что на карауле я от усталости прислонился к стене, и хоть я признаю, что стоять надлежало прямо, за то бить меня не следовало, потому как караула я не оставил и неприятеля к посту не подпускал.
Другого же солдата он бил так, что тот три дня не мог стоять на ногах, за то, что тот при чистке ружья запоздал, а ещё одному угрожал выбить зубы, коли тот ещё спорить станет, потому как Гусев-де над ними капралом поставлен.
Ведёт себя сей капрал самовольно, начальству почитания не выказывает, а с солдатами ведёт себя так, будто он генерал и государь. Приказывает без нужды, карает без меры, а ежели кто ему перечит, то становится ему врагом.
Посему прошу Ваше Высокоблагородие доношение рассмотреть и о том дознание учинить, чтобы Гусев за хульные слова свои и самовольство наказан был по всей строгости закона.
Буквы прыгали по бумаге, писано было с ошибками. Анонимка классическая, полная вранья, но правдоподобного, чтобы человек со стороны мог легко поверить.
— Прочитал, ваше высокоблагородие, — севшим голосом произнёс я.
Ну, конечно. Недругов у меня теперь хватает, и этого следовало ожидать.
— Раз прочитал, то давай сюда, — сказал Рамзай.
Пришлось вернуть, хотя очень хотелось порвать эту бумажку на мелкие клочки.
— Что скажешь? — спросил премьер-майор.
А что тут скажешь. Кто-то очень не хочет видеть меня капралом. Настолько, что готов был на любую подлость. Ощущение не из приятных, во рту горчила подкатившая желчь, внутри всё ходило ходуном.
— Навет, — прямо сказал я.
— Ну, это мы ещё разберёмся… — холодно улыбнулся Рамзай. — Понимаешь же, что по такому доносу грозить может?
— Понимаю, ваше высокоблагородие, — сказал я.
— Это хорошо, что понимаешь, — сказал майор. — И я понимаю.
Моя жизнь снова у него в руках, на одной бумажке с кривыми печатными буквами. И что самое скверное, если эта бумага покинет кабинет премьер-майора не через него, а как-то иначе, его карьера тоже будет закончена, потому что знал, но не сообщил.
— У меня таких доношений на каждого целая пачка, Василий Петрович, — сказал Рамзай. — Далевский за тебя хлопотал, тоже сказал, навет. А он во вранье уличён ни разу не был, на том тебе повезло, Далевскому я верю.
— Спасибо господину капитану, — сказал я.
Вступился за меня, значит. Немного неожиданно, но очень приятно. Я этого не забуду.
— Потом ему спасибо скажешь, — сказал Рамзай, побарабанив пальцами по столу. — Ты пойми, капрал, Далевскому я верю, а бумаге — нет, но это я. А если бумага дальше уйдёт, разговор будет другой. Кто-то сел и написал, не один вечер, судя по почерку, потратил. А зачем написал — тебе лучше знать.
Он поднялся, прошёлся вдоль стены, заложив руки за спину. Сейчас он напоминал мне коршуна, кружащего над будущей добычей. В любой момент может спикировать, и от этого становилось тошно.
— Тебе, считай, повезло, что бумагу дурак накарябал, — сказал майор, поглядывая в окно. — Умный бы одной хулой и побоями ограничился. А этот про царство написал, про сына государева, широко замахнулся. Оттого и враньё сразу видно.
Я промолчал.
— Хула на государыню это батоги, это в полку можно решить, сор из избы не выносить, — продолжил Рамзай. — А вот самозванство… За такое голову рубят, а до того в подвалах душу вымотают, из Питербурха расследовать приедут. И расследовать будут со всем тщанием.
