Читаем Капралъ онлайн бесплатно
В полковом лазарете, который расположился на окраине города в пустом амбаре, я бывал через день. Карл Францевич однажды отвёл меня в сторонку.
— Скажу вам, ему пока не говорил. Жила была порвана, срослась плохо, к строевой службе капрал не годен, — тихо сказал он, поглядывая на перегородку. — По весне будем списывай, с прочими увечными.
За перегородкой было тихо. Слишком тихо. Иваныч всё слышал, каждое слово.
В тот же вечер я истопил хозяйскую баню и приволок туда старика.
— Ишь ты, удумал… — ворчал он, пока я помогал ему стянуть рубаху. — Сам сниму, отстань ты…
— Ага, — согласился я. — Иди, ложись.
Спина у него была исполосована шрамами не в пример сильнее моей, белые тонкие линии почти сливались в сплошную массу рубцов. Поротый, и не раз, и прошёл он не через одну сотню шпицрутенов. Бурная, видать, молодость была у старика.
Я хорошенько его пропарил, потом достал мазь из гусиного жира с перцем, купленную у хозяйки, начал втирать. Иваныч только кряхтел и сопел, уткнувшись лбом в руки. Уже потом, когда мы сели в предбаннике с корчагой кваса, он вздохнул и уставился в стену потерянным взглядом.
— Спишут меня, Вася. А куда я пойду-то? Я ж в полку, сколько себя помню, — глухо сказал он. — У меня и родни-то никакой нет. Сын был, тебе, наверное, погодок. Так и того в шведскую войну осколком убило…
Я не ответил, только вздохнул тяжело. Нечего было отвечать.
А через несколько дней он подозвал меня в лазарете.
— Завтра в строй выхожу, — сказал он спокойно, как о погоде.
— Иваныч, тебе нельзя. Доктор сказал…
— Как сказал, так и забудет, — перебил он меня. — Он хоть и немец, а понимание имеет, бумагу придержит покамест. А ты, Вася, сам гляди, хочешь — капитану доложи, что капрал Монастырский к службе не годен. Твоё право. Даже, наверное, долг твой.
И посмотрел на меня. Спокойно.
— Ничего я не видел, — сказал я. — И не слышал.
— Вот и славно, — сказал Иваныч.
На следующий день он вышел на утренний развод, в полной амуниции, с фузеёй, прямой, как сержантский протазан. Все думали, что это выправка, один только я знал, что прямой он был, потому что согнуться уже не мог.
Климов оглядел его долгим взглядом, нахмурился.
— В строю, значит? — спросил он.
— В строю, Гаврила Игнатьич, — кивнул старик.
— Ну и хорошо, — сказал фельдфебель, а вся рота сделала вид, что поверила.
Капральство снова стало двухголовым, как орёл на гербе. Иваныч стоял на капральском месте в строю, на фланге, я стоял на своём прежнем, солдатском. Только наряды расписывал я, счёт вёл тоже я, с Климовым говорил я. Вечером Иваныч подзывал меня, выслушивал, кивал, наставлял. Присматривал по мере сил, короче говоря. Фузею на плечо ему помогал закинуть Трифон, и всё капральство делало вид, что не видит.
А в конце октября пришла весть, что фельдмаршала Апраксина взяли под арест.
Полк снова ликовал, в корчмах пили за скорый суд, справедливый и неизбежный, и Федот, раскрасневшийся от выпитого, стучал кулаком по столу.
— Теперь-то за каждого ответит! За всех, кого в грязь положили, кто не дошёл! — грохотал он. — Немца побили, а он нас драпать погнал!
— Ответит, непременно ответит! — вторили ему остальные.
Один я не радовался, хоть и пил вместе со всеми. Потому что арест — это следствие, и дознание будет проводиться не только среди адъютантов и генералов, а по всей армии. Климов предупреждал не на пустом месте.
Ждать пришлось недолго, скоро в полк пришли бумаги, и полковая канцелярия шуршала денно и нощно, подчищая хвосты и тёмные делишки перед грядущей проверкой. Офицеров начали вызывать по одному, сначала штаб-офицеров, затем ротных. Поползли слухи один другого чуднее, ищут, мол, тех, кто про отступление знал наперёд, тех, кто болтал, про фельдмаршала, про измену, про здравие государыни.
А я лежал долгими бессонными ночами и вспоминал, что и где успел наболтать. Выходило изрядно.
Тут-то ко мне и пожаловал профос.
Полкового профоса звали Затевахин, и был он разжалован из офицеров, неизвестно, за какие грехи, но грехи, должно быть, серьёзные. Должность профоса, мягко говоря, непочётная, позорная, следить за чистотой, стеречь арестантов и сечь наказанных. Солдаты звали его прохвостом, и я не сразу разобрал, что это не брань, а так они называют должность.
Он явился к нашей квартире средь бела дня, якобы осмотреть отхожие места. Выбритый до синевы, в старом, но чистом мундире. Глаза цепкие, но блеклые, как у рыбы. Профос осмотрел двор, похвалил порядок и как бы между делом присел со мной рядом на завалинке.
— А я с вами давно познакомиться хотел, господин капрал, — сказал он. — Много про вас любопытного сказывают.
Выговор у него был не мужицкий, чистый, не соответствующий должности.
— Всякое брешут, слыхал, — сказал я, прикидываясь валенком.
— Когда брешут, а когда и нет, — улыбнулся он. — Порой всё же сходится. Под Егерсдорфом, сказывают, вы наперёд знали, где пруссак ударит. И про здравие Её Величества судили с большой верностью. Поправилась, как вы и говорили, дай Бог здоровья.
— Это кто ж сказывает? — нахмурился я.
