Читаем Капралъ онлайн бесплатно
— Вася сказал — не отправлять, — сказал он негромко. — Стало быть, не отправлять.
И всё. Ветераны постояли ещё секунду-другую и начали расходиться, Федот только зыркнул напоследок.
Никаких доводов, ни слова по существу проблемы. «Вася сказал», и всё, других аргументов не требуется.
Егорку положили в фуру с ротным имуществом, освободили немного места среди тюков, застелили рогожей. Ходить за ним взялся Иваныч лично, оспой он переболел давным-давно, чуть ли не в детстве, и второй раз уже не возьмёт.
А я вот подойти не мог, и это было самым паскудным. Потому что чистый, непорченый. Бесполезный.
На следующий день ко мне подошёл Кирилл.
— Василь Петрович… Ты б почитал ему, а? Ты ж грамотный, да и книжка Никодимова у тебя, некому больше… — попросил он, чуть замявшись.
Псалтырь так и лежал у меня за пазухой, вместе с неотправленным письмом. На таком марше не до писем.
Взялся читать, куда деваться. Достал разбухшую от влаги книжицу, стоял в грязи, в трёх шагах от фуры, под мелким дождиком, и читал вслух, не веря ни единому слову.
Но других лекарств у меня не было.
Егорка ворочался под рогожей и бредил в жару. Звал маму, звал Дуняшу, бормотал что-то, и у меня не было ни одного средства, чтобы облегчить его страдания.
— Василь Петрович… — позвал он в момент, когда стало чуть легче.
— Тут я, Егорка.
— Коли помру… Матери отпиши? А то она и не знает, где я… — попросил он.
— Сам отпишешь, поправишься и отпишешь, грамоте научим тебя, — сказал я.
Егорка не то вздохнул, не то всхлипнул и затих.
На пятый день лихорадка спала, и по всему телу у него пошли пузыри. Капральство выдохнуло и перекрестилось, жар ушёл, значит, на поправку идёт.
Радость закончилась, когда на очередном раскисшем взгорке фура села намертво. По самые ступицы.
Лошади хрипели и рвали постромки, колёса уходили в грязную жижу всё глубже и глубже. Солдаты обтекали нас и шли дальше, сзади орали другие возницы.
Подошёл ротный обозный, поглядел, сплюнул в грязь.
— Бросайте к чёрту, — сказал он. — Постромки режьте, лошадей забирайте. Чай, не первую бросаем.
— У нас человек в ней.
— Ништо, достанете его, — сказал он и ушёл.
Достанем. Как же, достать Егорку из фуры, значит, положить его и бросить, потому что тащить на себе оспенного никто не станет.
— Толкать надо, братцы, — мрачно произнёс я. — Ну-ка, навались!
Никто не шелохнулся.
Я встал в колею, в грязь, прислонился к телеге, а капральство смотрело. Кто отводил глаза, кто нет. Хоть ори, хоть не ори, толку не будет.
А потом рядом со мной встал Иваныч, молча, даже не поглядев в мою сторону. Дошёл до заднего колеса, где грязи были по колено, и где никто не хотел стоять, потому что до Егорки там было ближе всего, и упёрся плечом в обод.
И тогда пошли все. Трифон встал рядом, за ним Григорий, Андрейка, Сенька, потом и Федот со своими, матерясь в три этажа. Два десятка человек облепили фуру, возница хлестнул лошадей, и мы навалились. Фура выскочила с чавкающим звуком, будто земля её пожевала и выплюнула, и покатилась дальше.
— Пошла, — выдохнул Иваныч.
И встал. Просто встал посреди дороги и не шевелился, а лицо у него сделалось серое, точно эта самая грязь.
— Ты чего, Иваныч? — обеспокоенно спросил я.
— Погодь, Вася, — тихо ответил он. — Обожди. Сейчас я, сейчас…
Он постоял так, не разгибаясь, где-то ещё минуту, а потом очень медленно сделал шаг. Потом второй.
— Идём, братцы, — сказал он. — Чего встали-то…
И пошёл, потихоньку. Ещё восемь вёрст в тот день он отмахал вместе с ротой.
А Егорка выжил. Лицо попортилось оспинами, но он остался жив, и больше оспа его никогда не тронет, а я всё ещё был беззащитен перед заразой.
Иваныч же так и не выпрямился.
Ходил, таскал ружьё, мешок. Садился на привалах медленно-медленно, будто грузил хрусталь, опираясь на фузею или трость. И вставал так же медленно.
Я в конце концов не выдержал, поймал его одного на разговор, хоть это было и непросто.
— Тимофей Иваныч, к дохтуру тебе надо, — заявил я, вперив в него упрямый взгляд.
— Отстань, — отмахнулся он.
— Ты же спину сорвал, — сказал я.
— Ломит малость. Так и я уже не мальчик, — сказал он. — Пройдёт. Не пойду я к дохтуру.
Я выругался себе под нос. Сам стращал Никифора полковым лекарем, а теперь… Один чуть не помер, другой еле ходит.
— Ну-ка, рубаху задери, — потребовал я.
— Может, и портки снять? — фыркнул капрал.
— Задери, говорю, — твёрдо сказал я.
Он поглядел на меня. Долго, задумчиво. Потом повернулся спиной и задрал камзол вместе с рубахой.
Поперёк поясницы, справа от хребта, виднелась свежая опухшая гематома. Не иначе как грыжа. То, что мужики здесь зовут «надорвался», а здесь надорвавшийся мужик, считай, своё отслужил.
— Насмотрелся? — сказал он, опуская рубаху.
— Пойдёшь к дохтуру, — сказал я. — Прямо сейчас пойдёшь, вместе со мной, понял?
— Не пойду, — заявил Иваныч.
— Пойдёшь, — сказал я. — Это не просьба, Тимофей Иваныч, это приказ.
Он снова посмотрел на меня, усмехнулся, покачал головой. Но пошёл. Сам, без понуканий и уговоров. Не удивлюсь, если он только этого и ждал, пока я подойду и сам отправлю его лечиться. Ещё одна наука, быть внимательным к тем, кто рядом с тобой.
