Читаем ФБ онлайн бесплатно
просто не могла дождаться, пока малышка снова заплачет. Долго ждать не пришлось. Я поспешно
поднялась, оттолкнулась от кровати – и тут же рухнула: ноги, отвыкшие за несколько недель от
ходьбы, не держали меня. Но можно ведь было ползти! И я поползла на детский крик, перебирая
руками по каменному полу, я добралась до малышковой кроватки и ухватилась руками за
железные прутья. Что делать дальше, что? Я подняла глаза и вновь увидела Люсю – без всякого
страха она стояла рядом со мной, разглядывала пупса, не догадываясь о том, что это девочка.
« Да он мокрый, – деловито сказала Люся. – А где у вас тут сухие пеленки?» Я указала рукой на
шкафчик в углу. Люся порылась в шкафу, вытащила пеленку, потом нагнулась над кроваткой и
взяла на руки плачущую девочку. Огляделась. «Положи на мою кровать,– тихо сказала я. Теперь,
когда я не могла видеть Люсю (ее закрывал остов кровати), меня охватили одиночество и тошнота.
«Ты чего? Ну-ка давай иди сюда!» Этого еще не хватало! «Я сама могу… просто я устала» Но
сильные девчачьи руки уже подхватили меня под мышки. Кое-как мы добрались до кровати. Я
вцепилась руками в простыню, чтобы не упасть на Люсиных глазах. Сидеть было трудно. Сквозь
рябь в глазах я отчетливо различала, как Люся заворачивает младенца – и края пеленки под ее
смуглыми пианинными пальчиками представлялись мне лепестками какого-то диковинного
цветка. А еще у нее оказались веснушки. Обыкновенные детские веснушки на вздёрнутом носике.
Прошла еще неделя. Я очень боялась, что Люсю выпишут – и я больше никогда ее не увижу. И я
решила действовать. Для начала нужно было вновь научиться ходить. Обычно кто-то из медсестер
вытаскивал меня в пахнущий хлоркой, абсолютно пустой коридорчик – «Когда я вернусь, ты
должна дойти до того конца…» Это было то же самое, как если бы мне предложили добраться до
Луны! Когда вдали затихали шаги – я опускалась на четвереньки и ползком быстро-быстро
добиралась до цели. Теперь требовалось подняться на ноги – иначе обо всем догадаются и станут
меня контролировать. Я вцеплялась в раскаленную батарею – и не замечала ее жара, каждый раз
вспоминая андерсеновскую русалочку, которой каждый шаг причинял, должно быть, такую же
нечеловеческую боль. Потом я сделала первые шаги. И, наконец, стала передвигаться – медленно,
держась за стенку, но сама. Я пила молоко, надеясь, что силы вернутся ко мне, но они не спешили
возвращаться. Я услужливо подала медсестре Светочке расческу, когда она в сотый уже раз за эти
недели предложила расчесать мне волосы – но, глянув на свое отражение в блестящей кружке,
испытала смущение как перед незнакомым человеком: я никогда прежде не видела прежде этот
призрак, обтянутый китайской желтой кожей. Мою судьбу решил обход во главе с главврачом
отделения. « Переводите в общую палату… девочка же явно скучает по сверстникам… там сейчас
две сестренки тоже со ртутным отравлением, ее ровесницы…» «Люся?» – чуть не крикнула я.
Медсестра стала что-то вполголоса говорить главврачу. Если бы у меня было достаточно сил – я
бы точно ее убила! Но врач – счастье, счастье! – досадливо отмахнулся: « Ну тогда переведем
обратно в реанимацию, всех-то дел!»
Я увидела их вечером этого же дня, когда вошла за медсестрой в палату девочек. Люся – не в
привычном красном халате, а в просторной полосатой пижамке – полулежала на кровати возле
окна, на соседней – сидела крупная голубоглазая девочка постарше и доставала что-то из яркого
пакетика. Третья кровать – напротив Люси – была свободна. Рядом с ней медсестра поставила мои
вещи. Девчонки переглянулись и дружно закричали «Ура!».
Люся начала меня спасать. Никто и никогда не спасал меня с такой силой, с такой яростью, как
две «ртутные девочки» – Люся и Таня. Им, впрочем, повезло больше, чем мне: где-то и как-то они
надышались паров ртути. Обошлось, к счастью, без реанимаций и капельниц. Люся угощала меня
яблоками – огромными и красными, как первомайские шары. Я никогда не видела таких яблок –
вот если бы еще были силы удержать в руках эту звонкую, гладкую громадину! Обычно я лежала
на кровати неподвижно, окруженная сестренками и украинскими яблоками. Люся зорко следила за
мной, подмечала каждую мелочь. «А зачем вы ей этот массаж делаете? – бесцеремонно спросила
она однажды молоденькую полноватую массажистку, каждый день приходившую ко мне.– Что от
него толку? Она как лежала целый день – так и лежит…» По вечерам мы рассказывали друг другу
смешные истории – к страшным же все трое здесь, в больнице, как-то потеряли интерес. В крови и
смерти нет ничего занимательного, когда они постоянно мелькают перед глазами. Я начала
подниматься и подолгу сидеть на Люсиной кровати. Иногда в отделении хлопали двери, быстрые
шаги сменялись взрывами смеха – это Люся играла со мной в салки.
Потом их выписали – Люсю и Таню. Как водится, мы плакали, целовались и обещали помнить и
любить друг друга вечно. Люся – в трикотажном песчаном свитерке – трясла меня за плечи, смеясь
и плача одновременно: «Ты будешь писать мне, скажи, будешь, будешь?» Я долго смотрела в
