Читаем ФБ онлайн бесплатно

Вертинский – мой обожаемый Вертинский совсем здесь, совсем рядом… Я просто

обязана была сделать для него еще что-то. Я решила, как в дурном сне или в

сентиментальном романе, поделиться своей кровью – выдавить несколько капель. Ни

ножика, ни лезвия с собой не было, пришлось достать ключи. Долго и старательно я

пыталась расковырять ключом собственное запястье, но и тут, как со слезами, мне не

везло. Ноги давно примерзли к кладбищенской земле. Я наконец-то заплакала – не от

боли, а от отчаяния. Но крови не было. Не было крови. Человек, как известно, становится

взрослым, когда готов поделиться сокровенным – хлебом, кровью, теплом и прочей

любовью. Но я не была взрослой. Я стала ею через десяток минут.

Теперь, спустя почти четверть века, я понимаю, что мое желание поделиться

кровью с Александром Вертинским было не глупым, а скорее правильным. Потому что

при жизни никто не делился с ним кровью. С ним – в детстве – хлебом-то делились весьма

неохотно. Незаконнорожденных детей на его родной Украине и сейчас называют

байстрюками. А тут к «байстрючеству» примешивалась романтическая история:

невенчанная любовь родителей, ранняя смерть матери от туберкулеза, потом смерть отца

– едва ли не на могиле матери. Отец был известным юристом, много помогал маргиналам,

киевская беднота души в нем не чаяла – гроб провожали несколько тысяч обитателей

нищих городских кварталов. Не смог пережить смерть любимой женщины – бывает же!

«В утешение мне дали шоколадку, – вспоминал Александр о смерти мамы. – Я подошел к

гробу, поцеловал маму и стал совать ей в рот шоколадку…» Зареванные взрослые

опомнились и отодрали пацана от материнского гроба. Было ему три года. Когда умер

отец – немногим больше. Родня поделила детей – Александра отдали тетке, сестру Надю –

кому-то еще. Обоим детям – и Наде, и Саше – при этом сказали, что другой умер. «Мне

никогда ничего не дарили, – делился воспоминаниями Александр, уже взрослый. –

Однажды подарили мячик. Но он был с дыркой.» Тетка Саши была женщиной красивой и

равнодушной – племяша без конца попрекала куском хлеба, глотком воздуха – да всем,

чем придется. С учебой в гимназии как-то не задалось, зато в самодельных киевских

театриках юный талант сразу приметили. Вы представляете себе ярость тети?

Неизвестно, чем бы кончилось дело, но как-то в одном журнале Саша увидел фото

красивой актрисы с именем его умершей сестренки – Надежда Вертинская. Написал ей

письмо. «Если бы была жива моя сестра – ее бы звали так же…» Сплошные «бы». В ответ

получил конверт со слезами – девушка оказалась его родной сестрой. Надя пригласила

Александра в Москву, познакомила с друзьями-актерами. Большинство из них были

законченными наркоманами, Надя – тоже. Весь Серебряный век плотно сидел на кокаине.

Саша тоже начал активно наркоманить и в какой-то момент понял, что умирает. Собрал

вещи и мужество, уехал на фронт, мотался в санитарном поезде по охваченной огнем

Галиции – перевязывал, утешал, обмывал, выносил трупы. Там же, в поезде, узнал о

смерти Нади. Передозировка, обычное в то время дело. Вернувшись с фронта, попытался

разыскать могилу сестры, если она вообще была, эта могила: хоронить Надю было некому

и не на что. Не нашел. Потом – песенки собственного сочинения, костюм Пьеро, первый

успех. Влюбленные гимназистки под окнами, шумные восторги прессы, цветы-

поклонники. Теперь он мог обедать в лучших ресторанах, но тут случилась революция. За

песенку о юнкерах Вертинского вызвали в особый отдел. «Я их жалею, этих несчастных

мальчишек, – оправдывался молодой артист. – Не можете же вы мне запретить жалеть …»

«Дышать запретим, если нужно будет» – услышал в ответ. Александр-Пьеро понял: нужно

уезжать. Новой власти и без него есть кого расстреливать. И уехал. Надолго.

А вот того, что было с ним в эмиграции и что случилось после, я здесь касаться не буду.

Скажу только, что закончилось все хорошо. Ему разрешили вернуться в СССР, приняли и

полюбили. Даже Сталин, по словам дочери Светланы, часто слушал пластинки

Александра Вертинского. На фотографиях того времени выглядит Вертинский глубоким

стариком, хотя было-то ему слегка за пятьдесят. Совсем молодой мужчина – по нашим

сегодняшним меркам. Тот самый перстень – перед отправкой в футляр. Прожил он, к

слову сказать, всего шестьдесят с небольшим лет. Умер от сердечного приступа в

Ленинграде. В Москве его возвращения ждали молоденькая жена и две школьницы -

дочки.

А в тот зимний вечер мне так и не удалось пролить кровь за Вертинского! И тогда я кое-

что вспомнила. И достала из портфеля яблоко. Красное. Дали в школе на завтрак.

Редкость в то голодное время. Оно и было моей кровью. Я положила яблоко на снег

рядышком с розой. И ушла, не оглядываясь: слишком велик был соблазн вернуться и

отнять драгоценный фрукт обратно. Я долго еще шла к выходу и думала о Вертинском и о

том, какое, наверное, у меня сейчас суровое и взрослое лицо и что этого никто на свете не

видит, а жаль, очень жаль. Теперь-то я уже не жалею. Теперь у меня всегда такое лицо.

ДУНКАН И ХИМЕРЫ

Ни в какую там мистику и прочую хрень я обычно не верю. Но бывают и впрямь странные