Читаем 60-я параллель онлайн бесплатно
Сев за этот немецкий стол, пустой и холодный, он писал медленно, раздумывая. Он представлял себе, как однажды утром старый матрос найдет его письмо — военное, без марки — в сеничках на подоконнике, рядом с большой жестянкой, где лежат ветошки; как, надев очки, он будет вчитываться в каждую строку; как, дочитав до конца, станет смотреть в окно с равнодушным видом… А потом засунет конверт в карман бушлата и понесет на «Голубчик». И уж там придется все, что Лодя сейчас напишет, выслушать и Насте Костиной и кочегару Анне Степановне… И, хотя и у Насти, и у Анны Степановны своих забот выше носа, они будут ахать, где нужно, отчасти потому, что иначе старик обидится, отчасти же по той причине, что очень хорошие они обе; и Лодя их любит, и они его, должно быть, тоже…
Нет, кое-как тут не напишешь: дома, вечером, письмо будет прочитано еще раз, потом аккуратно свернуто и уложено в ту китайскую шкатулочку, в которой дядя Вася хранит свой самый мелкий модельный инструмент… Выниматься оттуда, из особого отделения под крышкой, оно будет только при чрезвычайных случаях.
Высунув по вечной своей привычке кончик языка — Лодя примерился и начал:
«Дядя Вася!
В данный момент я сижу в немецком помещичьем имении Биберау, юго-западнее Берлина, и поздравляю Вас с победой…»
Затем он остановился: за спиной его послышалось какое-то движение. Он обернулся: «Кто там?»
Белобрысая Лизелотта не решалась войти, но, приоткрыв щелку, стоя за порогом, она, не говоря ни слова, делала ему странные знаки. Она манила его пальцем, точно звала к себе. Все больше удивляясь, он смотрел на ее веснушчатое светлоглазое личико: никогда не подумал бы, что это немка, — девчонка, как все… Стоит худенькая, в сером платьице, коротко стриженная… Потому что нет косы, не поймешь, сколько ей лет, хотя и девчонка. И пальцем манит…
Он открыл уже рот, чтобы спросить, что нужно, когда она — «Пс-с-т! Штилль швайген!»[71] — приложила этот же самый палец к губам.
Наверное, по правилам этого не следовало бы делать, но он встал и пошел к ней.
Она сразу же взяла его за руку маленькой горячей рукой и — «Комм! Комм мит!»[72] — потянула за собой. В конце коридора была низенькая дверца; девчонка на цыпочках миновала ее. За дверью слышалось негромкое, но очень понятное посапыванье; фрау Трудэ — «шлиф» — спала…
Через какую-то заднюю дверцу за кухней они — «Комм мит… Линкс! Йетцт — герадэ… П-с-с-т»[73] — они выбрались в сад за домом. Как странно: тащит его куда-то, как Гретель Гензеля на картинке к сказкам Гримм… И ботинки такие же, как там, и похожие грубошерстные длинные белые чулки на нескладных ногах.
Только голова не сказочная, стриженая — в сказках такие могли быть только у дурочек и замарашек…
Совсем рядом с домом в парке оказался пруд, видимо, большой, извилистый, длинный, того конца не рассмотреть. Между нерусских, незнакомых кустов она провела его к берегу. Там на спокойной, мертвой какой-то воде чуть покачивалась беленькая игрушечная пристань, довольно красивая, с хрупкими перильцами. Лодок около нее не было. Пруд между затейливо рассаженных плакучих ив извивался живописно, как у нас на Елагином острове. Он выглядел еще холодным, темным… «Комм, комм дох!..»
Смешно и странно: на перилах был укреплен маленький ларчик, ящичек. Белобровая знала, как он открывается. Она извлекла из него совсем уж неожиданную вещь — колокольчик на деревянной ручке, какие бывают на собраниях у председателей. Держа его в худенькой руке, она уставилась Лоде прямо в глаза с совершенно непонятным выражением — пристально и строго, точно хотела без слов сказать ему что-то очень важное, точно требовала, чтобы он ее понял.
Потом чуть заметная искорка промелькнула где-то в ее зрачках.
— Нун, ду! — проговорила девчонка, настойчиво подчеркивая это самое его «ду», «ты». — Шау маль инс Вассер… Вилльст нихт?[74]
Легко перегнувшись через перила, она потрясла своим колокольчиком низко над водой. Раздался тонкий металлический звон. И в тот же миг — Лодя даже отшатнулся от неожиданности — с десяток темных быстрых теней вынырнули из темноты на освещенное пространство там, в воде. Крупные рыбины точно торпеды закружились, заметались в глубине. Поблескивая боками, они сталкивались, расходились, возвращались опять, точно ожидая и требуя чего-то… Потом, не дождавшись, разочарованные, они отошли в сторону и замерли, вися над дном, огорченно шевеля плавниками и жабрами.
Нелепая девочка стояла неподвижно и безмолвно, как маленькая колдунья, зажав ненужный колокольчик в кулачке. Веснушчатая мордочка ее утратила остренькое кунье выражение, вдруг похорошела, стала задумчивой и печальной.
— Ум ферцайунг, Фише! — разведя в стороны руками, проговорила она в следующий миг, отвешивая пруду и рыбам церемонный, как в театре, поклон. — Кайн Брод… Кайн Флайш… Кайн Футтер… Унд дер ганце Вельт — унглюклих! — она покачала белой головой. — О, думме, думме Фише! Ир зайт ви ди Лойте… Вас ферштэен зи? Нихтс![75]
