Читаем 60-я параллель онлайн бесплатно
Мальчишки так и шныряют повсюду: столько нового, незнакомого! Вот над ларьком минеральных вод повисла синяя груша лампочки затемнения, и киоск приобрел новый, непривычный вид, точно новобранец, только сегодня взятый в солдаты… Вот широко распахнута дверь на чердак. Чердак! Святое святых хозяек: бережно передавали они еще месяц назад из рук в руки ключ от него. А теперь он открыт настежь и какие-то чужие девушки в комбинезонах мажут суперфосфатом его стропила и перекрытия.
Чердак вчера еще был местом, где сохло белье. Про суперфосфат все знали — это удобрение. Про этих девушек думали — девчонки, пустоголовые, «ишь, модницы». А теперь все это стало совсем другим: чердаки — объектом вражеского нападения, удобрение — средством борьбы с врагом, девушки — бойцами. Да, весь народ, вся страна, все силы — на одно!
Автобус бежал по улицам, потом по пригородному шоссе, а навстречу ему бесконечным караваном катились грузовики с песком — не для садовых дорожек, не для детских песчаных куч; чтобы замешивать на нем бетон дотов, чтобы тушить им хитро устроенные фосфорные и термитные бомбы.
Толпы людей с кульками в руках, с заступами на плече, как всегда летом, спешили к вокзалам. Как раньше, пригородные поезда увозили их к Волосову, за Ижоры, к Копорью, к Луге, к Оредежи, в те мирные и милые места, где год назад они купались и загорали, гуляли с любимыми, стреляли уток, бродили по лесу в поисках душистой малины или первого белого гриба.
А сегодня тот же поезд, «восемь сорок две» или «десять восемнадцать», привозил их не в дачное место, а к возможному полю боя. Тут уже прошли топографы и военные инженеры. Среди сочных трав, в гуще ржаных стеблей, между приречными кустами и на солнечных опушках белели забитые в землю колышки… Это будет танковый ров. Тут поднимется дзот. Здесь обозначена линия окопов… Еще вчера Владимиру Петровичу казалось: зачем это? Не напрасная ли паника? Ведь противник — где он еще?
Сегодня все приобрело иной, новый, суровый смысл и значение.
…Что требуется для того, чтобы ликвидировать опасность, нависшую над нашей Родиной, и какие меры нужно принять для того, чтобы разгромить врага? Прежде всего необходимо…
Нет, это была не паника, не вредная суета Это была необходимость.
Одиннадцатого июля в середине дня эшелон МОИПа готовился, наконец, отойти от дебаркадера Октябрьского вокзала. Он должен был увезти эвакуированных на Вологду, а затем дальше, на Урал. Григорий Николаевич Федченко нашел час времени, приехал проводить дочку и внучат в далекий путь.
Он чуть посмеивался себе в усы, глядел на смущенную и печальную Фенечку.
— Командирша-то наша, — проговорил он Евдокии Дмитриевне вполголоса, — помрачнела! Недовольна! Володенька вовсе из повиновения вышел. В первый раз в жизни не она его, он ее в дорогу снаряжает… Ничего, образуется! Привыкнет!
Фенечка Гамалей действительно чувствовала себя обиженной и одинокой. Это было совершенно новым для нее ощущением: ее заставили подчиниться; настояли на том, чтобы она уезжала подальше от фронта. И кто настоял? Владимир! Вовик! Тот самый очкастый Вовик, который еще там, в Пулкове, двадцать лет назад всегда покорно слушался каждого ее слова; который часами «стоял в углу» за нее, за ее проказы; по первому ее приказу покорно лез в самую гущу крапивы в саду.
Столько лет потом она следила за ним, завязывала на нем шарф, выбирала для него и место летнего отдыха, и галстук по своему вкусу!.. А вот теперь он оставался тут, в суровом «угрожаемом» мире, а ее сумел выпроводить в безопасное место, далеко на Урал! Она не могла понять, как такое случилось. И еще это отцовское вечное спокойствие!.. Украинское спокойствие, с насмешечкой!.. Ох, была бы ее воля!
Эшелон ушел в четырнадцать ноль-ноль. Проводы тех дней невозможно описывать: никто не знал, на сколько времени (а может — навек?) они расстаются. Никто не рисковал сговариваться о встрече… Плакали? Да, конечно, плакали, но как-то наспех, в чрезвычайном смятении…
Владимир Петрович в последний раз поцеловал своих малышей, а потом и насупленного, не смотрящего никому в глаза Макса Слепня. Мальчик едва сдерживался: во-первых, отец уже отправился, получив назначение, в часть за два дня до этого; его не было на вокзале. Разве не горько?.. А потом Максика мучило мальчишеское самолюбие: Лодя, как взрослый, остается здесь, в Ленинграде, а его, точно маленького, вместе с гамалеевскими близнецами, везут в тыл…
Все вместе, пестрой толпой, вышли провожающие на площадь. Среди них было больше мужчин; издали можно было заметить только веселую летнюю шляпку Милицы Вересовой. Милица только немного всплакнула, расставаясь с Фенечкой: от слез портится лицо — артистка не имеет права плакать!
Григорий Николаевич Федченко хмуро покосился на Мику: что бы там ни говорила дочка, не нравилась ему эта… особа! Хороша-то хороша, и ума не отнимешь, а…
