Читаем 60-я параллель онлайн бесплатно

Пять дней Слепень был сам не свой. Ни за какие деньги не позвонил бы он старому академику: никогда он не именовал своего проекта литерами СТ-1. А что, если это — нечто, не имеющее никакого отношения к «черепахе»? И он будет срывающимся голосом спрашивать о чем-то у Краснопольского? Да лучше умереть! Он терзался в одиночку, переходя от оголтелой уверенности и ребяческого торжества к полному отчаянию, но ни одним словом не намекнул никому, даже Клаве, об этом письме. Но, вероятно, надежды все же пересиливали, там, внутри, потому что Клава, провожая его на вокзале в очередную обычнейшую командировку (за очередной машиной для МОИПа), в самый последний момент крепко, крепче, чем всегда, обняла его: «Смотри, береги себя, Женюра. Не волнуйся!» И поглядела прямо в глаза.

Но он и тут выдержал. «А чего ж волноваться-то? Дело знакомое. Вот ты телеграфируй каждый день, как у Андрюшкевича пузо…»

Андрюшкевичу, названному так в честь дяди Ади Вересова, в апреле исполнился год. И Клава сделала вид, что ее переубедили.

В этом доме работают два лифта — простой, до шестого этажа, и скоростной: прямо наверх, без остановок. Он, как мальчишка к зубному врачу, поехал на обычном: все-таки не так скоро. Поднялся, походил по пустой площадке и понял: просто нельзя так идти; руки дрожат, сердцебиение… Фу, идиотство!

Спустился, ступенька за ступенькой, вниз, вышел на улицу, постоял, покурил, дошел до улицы Горького, вернулся. Да, тут: «Трест Лакокраски», «Издательство «Литератор», «КБ-7 НКС»… Надо идти, ждать нечего.

Скоростной лифт помог, как свеча в конце затянувшегося пробега самолета: раз захватило дух, значит — взлетел!

Коридор с толстыми, обитыми клеенкой для звукоизоляции, дверями был удручающе пуст и безмолвен. Всюду, без званий и должностей: «Н. С. Гаврилов», «В. К. Чуйко», «М. Б.», «О. К.». Вот такая же темная дверь и: «П. Краснопольский»… Да-с, Ирочка, тот, кто впервые видит вашего батюшку, несколько удивляется: очень уж желчен, слишком невелик; даже и остробород как-то подозрительно. И пенсне на шнурочке, от каких давно отвыкли. Надо понять и Федченко!

Когда Слепень вошел к нему на этот раз, — вошел минута в минуту, как было назначено и без всякого доклада: знал обычаи, — академик сидел, поджав под себя обе ноги, в глубоком кожаном кресле по ту сторону почти пустого гладкого стола — письменного. Брюки на нем были серенькие, самые обыкновенные, но вместо пиджака — чудная курточка коричневой замши на меху с застежкой-«молнией». На столе, под рукой — логарифмическая линейка, крошечный, со спичечный коробок, блокнотик и телефон. Поодаль, у окна, другой стол, чертежный. Пустая комната, яркий свет в окно, два — три тяжелых стула. Жутковато немного.

— Вот именно. На трех калитках подряд: «Злая собака», «Злая собака», «Злая собака», а на четвертой проще: «Академик Барбосов». Сам видел, честное пионерское! Ладно, приезжайте вечером, — проговорил академик в телефонную трубку, бросил ее на вилку и протянул через стол маленькую, желчную, необыкновенно сильную руку: — А, Коперник! Здравствуйте…

— Почему Коперник? — удивился Слепень.

— Потому что: «Коперник, ты победил». Юлия Цезаря не могу вам устроить: он «Ве́ни, ви́ди, ви́ци»[4], а мы с вами годика три провозились. И на Галилея не похож: Галилея добили все-таки, а вы — вон какой огурчик… Ну да что говорить: ваша взяла.

Подняв над столом хорошо знакомую, слишком знакомую Слепню огромную тетрадь в красном ледерине, целый гроссбух, его пресловутую объяснительную записку, он подержал ее на весу.

— Да-с, вот так-с… Четверть века Петр Краснопольский зря засорял мозги студентам: авиация — это скорость. Интересно, что же он теперь должен им говорить? А? Вы мне этого не объясните? Да какие там шутки? Видите, кто у меня сидит? При особах такого ранга шутки шутить не положено. Садитесь, покалякаем…