Читаем Немчик онлайн бесплатно

Вместо предисловия

Эту историю рассказала мне моя бабушка, когда мне было шестнадцать лет. Меня в её рассказе потрясла жестокость, с которой окружающие люди относились к ребёнку, рождённому их односельчанкой от немецкого офицера. Мальчика годами подвергали травле, и это считалось в советском обществе нормой. Потом я надолго забыла об этой истории. Но когда Россия после восьми лет гибридной войны начала большую войну против Украины, история немчика неожиданно вернулась ко мне. По мере того, как я её описывала, масштаб произошедшей когда-то трагедии всё разрастался и разрастался. В немецкой оккупации находилось примерно 75 миллионов человек, из них 45 миллионов были женщины. Точное количество детей, рождённых ими от немецких солдат и офицеров, неизвестно. По оценкам историков, разброс цифр может составлять от 100 до 800 тысяч детей. В любом случае, речь идёт об огромном количестве людей, чьи судьбы были сломаны войной и советской системой. Многие немчики так никогда и не узнали о своём происхождении, так как выросли в детских домах. Оказалось, что ни в СССР, ни в России эта тема никогда не становилась предметом исторических исследований и художественной литературы. Единственный фильм на эту тему — «Одна война» — в 2009 году сняла Вера Глаголева. Моя книга — это дань памяти маленьким людям, которые, пережив ужасы войны и оккупации, никогда не становились героями книг и фильмов. Это дань женщинам и их детям, которые в течение десятилетий после окончания войны должны были заполнять в анкетах строку о том, что находились в немецкой оккупации. И это ещё один приговор советской системе, для которой жизнь отдельного человека никогда ничего не значила.

Эпизод 1. Неудавшаяся эвакуация

Повариха Матрёна Повалихина встретила немецкую оккупацию в родной Томаровке[1] . На руках у неё были две малолетних дочери, Аня и Валя, пяти и трёх лет, двое мальчиков умершей до войны сестры, они были постарше, Ване — восемь, Сёме — шесть, а также неходячая мать Ксения Никитична, которую все звали по отчеству — Никитишной. Мужа Матрёны, Петра Повалихина, тракториста местного колхоза, забрали на фронт ещё в июле 1941 года. Он был 1905 года рождения и попал под первый же призыв.

Матрёна — маленькая, худенькая женщина неброской внешности: волосы светлые, глаза серые прозрачные, взгляд потухший — предприняла неудачную попытку выбраться из Томаровки в безопасное место, когда началась массовая эвакуация учреждений на фоне быстрого наступления немцев. Но лежачая мать никуда ехать не хотела, беззвучно плакала и махала руками, мол, не трогай меня, умру здесь, на родной земле, здесь жила, здесь меня и похороните. Пока Матрёна уговаривала мать, были упущены драгоценные дни, когда ещё можно было добраться до Белгородского вокзала и уехать в Сибирь к дальним родственникам. Теперь же дороги были забиты тыловыми частями и машинами эвакуируемых гражданских контор и предприятий.

На Белгородчине стояла осень с её непрерывными дождями и распутицей, колонны двигались медленно, машины буксовали, у многих закончилось топливо. Военные начали забирать в колхозах гужевой транспорт. И когда Матрёна пришла к председателю колхоза просить подводу до Белгорода, тот отказал: все подводы были уже мобилизованы. Выручил сосед — согласился довезти до города на своей подводе, правда, не бесплатно.

Собирались впопыхах, мать голосила, дети размазывали слёзы по щекам. Матрёна, стиснув зубы, наконец собрала семью в путь. Однако пришлось вернуться, не проехав и половины пути: пробиться сквозь заторы на дорогах не вышло. Да и по словам тех сельчан, кто возвращался из Белгорода не солоно хлебавши, сесть на поезд с такой компанией, как Матрёнина — четырьмя детьми и лежачей матерью, — всё равно бы не удалось. Билетов не было, на перронах стояла плотная толпа, эвакуирующиеся брали поезда на абордаж.

То же сказал Матрёне и командир обогнавшей её подводу колонны.

— Откуда и куда вы едете с таким кагалом? — спросил Матрёну капитан в запылённой гимнастерке.

Лицо у него было осунувшееся, губы пересохли.

— Едем из Томаровки в Белгород, — ответила Матрёна.

Она почему-то решила, что капитан хочет им помочь. Но он и не думал этого делать:

— Возвращайтесь домой, — сухо сказал капитан. — Мы, военные, с трудом пробиваемся. Куда уж вам!

— Хотели эвакуироваться. Очень страшно оставаться, — робко оправдалась Матрёна.

— А здесь не страшно? Дорога — как на ладони. Если сейчас немец начнёт бомбить, укрыться негде. Все пропадем. Разворачивайтесь и езжайте домой.

Матрёне уже приходилось видеть изуродованных раненых в Томаровском тыловом госпитале, где она, как и другие слобожанки, ухаживала за ними. Она живо представила, что произойдёт, если бомба попадёт в их подводу, и побледнела. Капитан улыбнулся ей пересохшими губами. У него были синие глаза, рыжие брови и ресницы, из-под фуражки выбивались рыжие вихры.

— Не переживайте! Мы скоро вернёмся.

— Что же вы нас бросаете на произвол судьбы?! — в сердцах крикнула ему Матрёна. — Смотрите, мать неходячая, дети мал мала меньше! В селе остались одни бабы, дети и старики! Что мы будем делать?

— Простите!

Капитан резко развернулся и пошёл прочь. Но, сделав несколько шагов, обернулся, посмотрел на Матрёну своими ясными синими глазами и твёрдо произнёс:

— Обещаю вам, мы вернёмся. Мы обязательно вернёмся, — и ушёл к своим солдатам.

Матрёна долго смотрела ему вслед.

— Так что, вертаемся или нет? — спросил её сидевший на козлах сосед.

— Разворачивайся! — скомандовала Матрёна.

В глазах у неё стояли слёзы.

Эпизод 2. Красные сапожки

С августа враг непрерывно бомбил село. Приходилось прятаться в подвале, там постоянно держали матрасы, одеяла, воду и свечи.

В конце августа местные власти по приказу сверху начали сооружать стокилометровый противотанковый ров. Жителей Томаровки согнали на работы. Послали на это строительство и Матрёну, и она несколько дней рыла землю вместе с односельчанами, питаясь одной похлёбкой. А ночью, как и все, там же засыпала — прямо на голой земле, подложив руку под голову. И когда она уже совсем обессилела и даже думала, что умрёт от изнеможения у этого рва, председателю колхоза удалось вызволить её оттуда: сельские власти наконец приняли во внимание, что на руках у неё была неходячая мать и четверо малолетних детей, которые не могли сами заботиться о себе.

Измученная и грязная, Матрёна вернулась домой, когда Ваню нужно было собирать в школу. Но занятия продлились недолго, всего несколько дней, а потом школа закрылась: фронт быстро приближался к Томаровке.

Сооружение противотанкового рва закончили в конце октября. Но все труды оказались напрасными: Красная армия сдала позиции практически без боя.

В учреждениях и на предприятиях царил хаос: все готовились к эвакуации, вывозили сотрудников, оборудование, архивы, повсюду полыхали костры — жгли ненужные бумаги.

Перед уходом наши части вывезли всё оборудование, а технику, которую не успевали или не могли вывезти, уничтожили. Были взорваны железнодорожные мосты, ТЭЦ, крупяной завод, подожжён белгородский элеватор. Бетонные чаны мясокомбината, в которых подолгу хранилось мясо, были залиты керосином. Также были полностью опустошены продуктовые склады, а колхозные стада вывезены в тыл. Никто не думал о том, как будет во время немецкой оккупации выживать население. Продукты мгновенно исчезли с прилавков и тут же появились у перекупщиков, но уже по баснословной цене. Начался натуральный обмен. Городским жителям, у которых не было подсобных хозяйств, грозила голодная смерть. Те из них, кто имел сельские корни, возвращались в свои села, деревни и хутора.

Зерно на подожжённом элеваторе тлело ещё долго, жители ходили на пожарище, собирали обгоревшее и пропитанное бензином зерно и днями вымачивали его, чтобы приготовить попахивающие гарью, но всё же съедобные лепешки. Мясо из бетонных чанов, залитое керосином, тоже доставали, вымачивали и готовили. Если во время бомбёжки погибали лошади, всё мясо с них срезали до костей, на дорогах оставались лишь голые скелеты.

Наступала разруха, о которой Матрёна знала лишь по рассказам родителей и собственным отрывочным детским воспоминаниям о Первой мировой и Гражданской войнах. Однако её мать была на удивление спокойна.

— Не накручивай себя, дочка! — строго говорила Никитишна, лежа на пуховой перине. — Не впервой немца будем встречать. В восемнадцатом году стоял у нас немец семь или восемь месяцев — с марта по ноябрь. Только в конце ноября наши части его выбили из села. Тебе тогда три годика с небольшим было, не помнишь ничего, наверное.

— Не помню, мама! — подтвердила Матрёна. — И как вам жилось всё это время? Страшно было?

— Конечно, страшно! Под чужой властью всегда страшно жить. Хотя и своя была не лучше. Кто бы к нам ни приходил — будь то красноармейцы, корниловцы, немцы, деникинцы, — все расстреливали мужчин, забирали скот и еду. Ну и вещами хорошими тоже не брезговали.

— Господи! — воскликнула Матрёна и уронила голову на стол.

— Господа всуе не поминай! — пристыдила её мать. — Немцы не самыми худшими из всех были. Они только семьи коммунистов преследовали. Зато началась нормальная торговля. Мой отец до революции занимался сапожным промыслом. А какие красивые сапожки он шил — сносу не было!..

— Сапожки-то его я как раз помню. Я их на свадьбу надевала — те, что он ещё для тебя сшил, которые в сундуке лежат.

— А я и запамятовала! Вот она, болезнь треклятая… — мать замолчала. — Так вот, твой дед с приходом немцев вздохнул свободнее, и торговля оживилась у него, заказы пошли.

— Ты что, приветствуешь фашистов, мама? — изумилась Матрёна.

— Упаси Боже! Я лишь говорю, мы столько напастей пережили в жизни — и эту напасть переживём.

— Мне Бога поминать не даёшь, а сама поминаешь, — упрекнула её Матрёна.

— Ой, смешное вспомнила! — продолжила мать, будто не замечая дочкиного упрёка. — После того как немец ушёл, к нам прислали пленных французов — строить кирпичный завод. Так они всех лягушек в нашем болоте выловили и съели!

— Да что ты! — рассмеялась Матрёна. — Неужели правда?

— Чистая правда! — со смехом ответила ей мать. — Я сама видела, как они тех лягушек готовили на костре. И нам предлагали попробовать. Один парень попробовал. Сказал, на курицу лягушачье мясо похоже.

— Да ну, чтобы лягушка была по вкусу, как курица — ни за что не поверю!

Женщины снова рассмеялись. Мать даже закашлялась от смеха.

— А принеси-ка ты мне эти сапожки! Хочу их в руках подержать.

— Мама, не придумывай! — Матрёне не хотелось лезть в сундук.

— Ну принеси, что тебе стоит! — канючила мать.

Вздохнув, Матрёна пошла к сундуку, достала расшитую крестиком льняную простыню, в которую была завёрнута пара красных хромовых сапожек на небольшом каблучке рюмочкой и со шнуровкой впереди, и подала матери. Мать осторожно развернула холст.

— Вот же красота! — Никитишна дотронулась до гладкой, шелковистой кожи искусной выделки. — Эх, когда-то и мои ножки отплясывали в этих сапожках! Отец столько любви в них вложил! Большим мастером был.

Внезапно лицо Никитишны сморщилось, и она заплакала.

— Прекращай, прекращай! — Матрёна обняла мать. — Хочешь примерить их? Я тебе помогу.

— Да куда уж мне! Смотри, какие ступни расшлёпанные! — мать стянула с ног одеяло и пошевелила пальцами на ногах. — Не налезет на меня теперь эта красота. Лучше ты надень!

Сапожки были Матрёне по ноге — лёгкие, нарядные. Неожиданно для себя самой она ощутила внутренний подъём, накинула на плечи цветастую шаль, взяла её за кончики, развела руки в стороны и пошла отбивать дробь по горнице:

Ох, молодка, молода,

Победная голова!

Да ой-ли, о лели,

Я-ли, ой лели, лели,

Невзлюбила вся семья

Да ни свёкор, ни свекра,

Свёкор журмя журит,

Свекра дурою зовёт,

От деверьев жизни нет,

От невесток почёту,

От золовок вся кутня,

Вся кутня-коломутья,

милый друг по мне,

На чужой на стороне,

На чужой на стороне,

Печалится обо мне [2] .

Вернувшиеся с улицы дети с удивлением наблюдали, как всегда озабоченная и хмурая мать отплясывает в красных сапожках, а бабушка, которая только и знает, что лежать да стонать, отбивает ладонями ритм и весело подпевает дочке скрипучим голосом.

Эпизод 3. Немцы

Несмотря на благостные воспоминания Никитишны, в слободе прихода немцев ждали со страхом. Дети представляли врагов большеголовыми, тонконогими уродцами — как с карикатур Кукрыниксов.

— Нет, немцы не уродцы, — объясняла детям Никитишна. — Они такие же люди, как твой дядя Пётр, как дед Федот, как другие мужчины. Только все с оружием, в военной форме и говорят на другом языке.

— Немцы теперь навсегда придут? — тревожился Ваня.

— Да что ты, мой сладкий! Конечно, не навсегда, — успокаивала его бабушка. — Как только Красная Армия наберётся сил, сразу прогонит немца восвояси. В восемнадцатом году немец тут недолго продержался. И сейчас так будет.

— А почему у Красной Армии сейчас нет сил? — не унимался Ваня.

— Ох, Ванечка, нельзя такие вопросы задавать! — забеспокоилась Никитишна.

— Тогда мы с Сёмой наберем камней, сядем в засаду и будем кидаться ими в немцев, поможем Красной Армии! — расхрабрился Ваня.

— Что ты, милок, не надо! У них и пистолеты, и ружья, и автоматы. Лучше немцев не злить и лишний раз на глаза им не показываться. Обещаешь мне, что будешь вести себя тихо?

— Обещаю! — нехотя согласился Ваня, но по глазам было видно, что он не собирается отказываться от своих планов.

Немцы вошли в Томаровку 22 октября 1941 года и стали организовывать жизнь по своим правилам. Солдат и офицеров расквартировали по домам сельчан. Выбор падал в первую очередь на самые просторные и добротные постройки.

Матрёнин дом сразу привлек внимание оккупационных властей: он был новым, из красного кирпича с черепичной крышей и резными белыми ставнями. В доме были просторные тёплые сени, на первом этаже располагались большая горница и две спаленки. Из горницы узкая деревянная лесенка вела на мансарду. Отапливался дом большой русской печью. В ней же обычно и готовили в холодное время года. Дом был обставлен добротной деревянной мебелью: были у Повалихиных и буфет с резьбой, и книжный шкаф, доверху уставленный книгами, и изящные этажерки с разной мелочью. Члены семьи спали на деревянных кроватях, устланных пуховыми перинами и покрытых расшитыми подзорами. На кроватях громоздились пирамиды из пуховых подушек, накрытые ажурными вязанными накидками. Везде, где только можно, красовались такие же ажурные салфетки: лежачая Никитишна вязала их теперь десятками из белой хлопчатобумажной нити десятого номера.