Читаем Балканы онлайн бесплатно

Как же болит голова…

Раскалывается просто невыносимо!

Это от взрыва, не иначе…

Какого взрыва?

И где я? Почему так темно?

И кто я…

Кажется, меня действительно очень крепко тряхнуло по голове. Воспоминания оживают в памяти цветастым калейдоскопом, мгновенно заполняя собой сознание; меня зовут Александр Белых, я муж замечательной женщины и отец двух прекрасных деток. По жизни добился не так и много – в основном потому, что сильно сглупил, и по молодости лет прожигал жизнь, не сумев получить достойного образования.

Однако искренняя, настоящая любовь, супружество и первая беременность Насти что-то сдвинули в моем сознании – заставив крутиться так, как я раньше еще никогда не крутился; откуда только бралась энергия?! А еще сила воли – упереться и пахать, пахать, пахать до результата… Неужели любовь и особенно дети так сильно окрыляют?

Или же все проще – и все это было у меня изначально? И трудолюбие, и энергия, и находчивость… Просто я не хотел ими пользоваться? И был столь ленив и туп, что даже не замечал в себе этих качеств?

Как бы то ни было, сейчас у меня двое деток, новая квартира – а жена моя вполне может позволить себе не работать. Потому как я понемногу расту по карьерной лестнице на крупном предприятии по производству овощей – и одновременно с тем, получая хороший процент от продаж компьютерной техники на второй работе. До того же был и перегон машин с Дальнего Востока, и рекламный отдел завода пищевых добавок… Говорю же, высоко прыгнуть я не сумел, слишком низкие были стартовые позиции – это с одной стороны. Но с другой – мое трудолюбие, находчивость и порядочность отмечают на обеих работах.

Так что и на хлеб с маслом, и на отпуска то на юге, то в Питере нам с детками хватает…

Еще одна картина воспоминаний – яркая… И одновременно с тем, болезненная. 22 числа (на дворе у нас июнь месяц) я взял отгул – и с братом Валеркой рванул порыбачить; вот только рыбалка была удобным поводом поговорить с брательником серьезно, по-мужски.

Вопрос-то крайне сложный и неприятный… Жена брата забеременела второй раз – но они с супружницей затеяли аборт. Никакого дельного образования он, как и я, в свое время не получил – однако вторая беременность жены не только не дала ему душевных сил и какого-то толчка для развития, нет! Она наоборот ввергла Валеру в беспросветное уныние и нытье из разряда «нет, я не смогу, у меня ничего не получится, я не прокормлю двух детей».

Короче, решились дураки на аборт – от которого я и хотел Валерку отговорить. Чего удумали, да?! Там ведь даже на самых ранних сроках живой человечек в утробе матери обитает – и оборвать его жизнь… Это все равно, как если бы убить уже родившегося ребенка – совершенно никакой разницы, абсолютно. Я слышал откровение доктора, занимавшегося абортами – погибая, «плод» (какое, однако, обесценивание уже живого человека, верно?) извивается от боли и безмолвно кричит. Ребенок не понимает, за что его убивают…

Да и как это можно понять – когда жизнь отнимают собственные родители?

Разговор я хотел начать издалека – сведя все к тому, что готов помогать, а там даже и усыновить племянника или племянницу после того как Анька, супружница Валеры, закончит грудное вскармливание… Но ведь 22 июня – так что и заговорили сперва про Великую Отечественную. Правда, я сходу использовал войну как предлог напомнить страшную статистику абортов. А то ведь люди сейчас любят рассуждать с умным видом, что демографическая катастрофа ВОВ бьет по русской нации даже сейчас; с одной стороны, это совершенно верно. Но с другой, на поле боя и плену в Отечественную сгинуло двенадцать миллионов бойцов – и еще пятнадцать миллионов гражданского населения погибли в ходе геноцида нацистов.

Вот только статистика абортов с 2005 по 2018-й года (а это уже не страшные 90-е, когда можно было запросто сдохнуть с голода, но наоборот, самое «жирное» и спокойное время) составляет пятнадцать миллионов детей. Вдумайтесь – целых ПЯТНАДЦАТЬ миллионов! Те же самые потери, что и от геноцида немецких нацистов…

Вот только в этом случае детскими палачами были вовсе не германские сатанисты (ведь эсесовцы и верхушка рейха были поголовно оккультистами, что неминуемо влияло и на прочих «зольдат»), а непутевая мамаша и батек… Который, впрочем, мог даже и не знать про аборт. Однако разве красит «папашку» тот факт, что он обрюхатил наивную девку – и гордо свалил в туман?

Тем более, что многие «отцы» (именно в кавычках!) не только знали про аборты – но и настаивали на них…

Короче, на брата я немного надавил. Однако с учетом его фонтанирующей эмоциями реакции, мы временно перевели тему разговора на Великую Отечественную. Тогда я и выдал сентенцию о том, что самым удобным и лучшим временем для ее начала был момент, когда вермахт еще не превратился в отточенную до совершенства машину блицкрига… То есть им был именно сентябрь 1939-го года.

Я тогда привел кучу аргументов в пользу своей позиции, считая их совершенно железобетонными. И никакого внезапного нападения немцев, и ударов по заранее разведанным аэродромам, и захвата приграничных складов с военным имуществом. И куда меньше боевого опыта у врага – а боевой опыт, зачастую, решает… И нет еще раздутого парка автотранспорта, доставшегося трофеем после завоеваний Франции и Бельгии. И танки в большинстве своем лишь с противопульной броней – а бронетранспортеров в частях кот наплакал, только пошли в вермахт.

Короче, аргументов «за» было очень много… Хотя вот сейчас мне отчего-то кажется, что лучшим решением всех проблем Второй Мировой, включая и Великую Отечественную, была бы победа именно в Первой Мировой… Но победа, прежде всего, России – и победа именно на поле боя.

И откуда только взялась эта мысль?!

Следующее воспоминание, однако, меня буквально потрясло. На миг даже перехватило дыхание… Ибо я вспомнил, как на подмытой плотине машина вдруг съехала в широко разлившийся пруд – и корягу. Острый конец которой не только пробил лобовое стекло машины, но и просадил мне грудину... Верный паджерик довольно быстро погружался в воду – и я был уверен, что уже обречен. Потому и остановил брата, пытавшегося меня отстегнуть – уже в последний миг умоляя его оставить ребенка.

Пусть так. Пусть жизнь за жизнь…

Странно только – в воспоминаниях словно бы не хватает здоровенного куска памяти, сокрывшего от меня что-то важное... Вот, например, довольно простой вопрос – не имеющий, однако, внятного ответа.

Откуда вдруг взялся взрыв?!

Взрыв, что буквально ослепил меня, заставив закрыть глаза от яркой вспышки… А еще я вдруг понял, что в настоящий момент дышу. И при этом четко разбираю ядовитую вонь пороховой гари… И тотчас пришли звуки. И мощный удар того самого взрыва, что ослепил меня!

Что это, откуда?!

И, наконец, я все-таки решился открыть глаза…

Яркая огненная вспышка ударила по ним, заставив зажмуриться – а в лицо пахнуло жаром. Взрыв (тот самый?!) ударил в метрах двухстах впереди. Там, где стоят... пушки?!

Вернее сказать, стояли: детонация снарядов перевернуло одно орудие – а второму выбило деревянное колесо, отчего пушку перекосило набок.

Орудие с деревянным колесом... Если я не ошибаюсь, такие широко использовались ещё в начале двадцатого века!

Где я?!

Отчаянная мысль бьётся в голове загнанной птицей. Где я, что случилось?!

Что вообще происходит?!

- НА НО-О-ОЖ!!!

Дикий, яростный рев сотен глоток буквально оглушает; он раздается сзади – и словно толкает меня в спину... Оборачиваясь, я вижу сотни солдат в серо-зелёных шинелях, с винтовками в руках – причем к винтовкам примкнуты ножевые штыки... Раззявив рты в оглушающем крике, они рвутся вперёд неудержимой волной – но навстречу им уже поднимаются из траншей другие солдаты: также в защитной форме, но ближе к синему. И на головах высокие шапки с кисточкой...

Фески что ли?

Додумать я не успеваю: в мою сторону кидается один из этих солдат – тот, что в синем. Склонив винтовку, он вроде как целиться штыком именно в мой живот... От неожиданности – и абсолютной неправильности происходящего я весь буквально одеревенел!

Я же умер! Вроде как... А это что, получается – чистилище?! Или просто какой-то затянувшийся кошмар в момент моей агонии?

Что же... Двум смертям не бывать – а из кошмара самый верный путь к бегству лежит как раз через смерть во сне... Так что неподвижно стоять на месте – это ведь тоже тактика.

- Ваше благородие!!!

Справа на турка (почему-то подумалось, что смуглый солдат с чёрными усами есть именно турок) вдруг налетел рослый – и, как кажется, не особо молодой мужик. Тем не менее, он закрыл меня собой – и умело парировал выпад противника! Парировал ударом цевья трехлинейки по тонкому металлическому стволу турецкого винтаря...

После чего коротко, без замаха вогнал граненый штык в живот вскрикнувшего врага – и тотчас выдернул его из раны:

- Ваше благородие, чего встали?! Стреляйте!

Да, действительно, немолодой. Щетина на лице седая – хотя роскошные фельдфебельские усы ещё совершенно чёрные... Я цепляюсь взглядом за лицо своего спасителя, чтобы не смотреть на дергающееся в агонии тело турка. Убийство живого человека меня шокировала – но ведь и он пытался меня убить... Между тем, проследив за взглядом солдата, я с удивлением обнаружил в своей руке вороненый офицерский "Наган".

А почему офицерский?

Нет, это точно, чистилище... Хотя я ведь православный – а у православных ведь чистилища нет.

Какая, однако, знакомая мысль…

Подумать об этом я, впрочем, уже не успел. Ибо заметил вдруг ещё одного турка – целящегося в моего спасителя... Тело среагировало словно бы само собой – рука привычно вскинула револьвер, а глаза прочертили прямую линию по стволу "Нагана" к животу противника...

После чего я мягко, без всякого рывка потянул спуск.

Выстрел!

Пуля прошила грудь турка, угодив точно в солнечное сплетение. К моему вящему удивлению, солдат, целящийся в фельдфебеля (пожалуй, своего немолодого спасителя я буду называть именно так), не упал на спину, «отброшенный» назад ударом пули. Нет, он еще постоял несколько кратких мгновений на выпрямленных ногах – не сумев, впрочем, удержать винтовки в стремительно слабеющих руках… Ствол ее неудержимо клонился вниз – а следом осел на подломившихся вдруг коленях и сам турок.

Однако при этом враг мазнул по мне удивительно противоречивым взглядом… В нем воедино сплелись и жгучая ненависть, и отчаяние, и неверие в собственный конец.

И отчаянная мольба о помощи…

Однако меня поразила даже не смерть человека – и даже не тот факт, что я вдруг стал убийцей. Меня поразила собственная реакция на процесс лишения человека жизни – какая-то совершенно спокойная, что ли… Все прошло столь буднично, словно я не впервые забираю чужую жизнь.

Никакого эмоционирования. Никакого сожаления или раскаяния. Никакого шока…

Убил – и убил. В бою врага не щадят…

Вроде бы понятная сентенция – но совершенно мне незнакомая! Или знакомая? Нет, в моей жизни бывало всякое… Уличная гопота и отчаянные борцовские схватки – по юношеству я отходил на Самбо три года. Потом армия – и хотя на рожон я особо не лез, конфликты были неизбежны… И драки случались – порой очень ожесточенные. Тогда в ход шли табуреты – а бляхи от уставных ремней использовались в качестве кистеней.

Кстати, очень больно бьет, зараза – оставляя на теле метины в виде советских звезд!

Да и на перегонах японских машин случалось… Всякое. Один раз пришлось спешно уходить от натуральной погони, отстреливаясь дробью из дедовой двустволки… После чего, собственно, я и закончил с перегонами.

Однако даже тогда я если кого и задел, то вряд ли убил… А если и убил, то не видел кого; не видел мгновения, когда взгляд человека гаснет, затухает. Зато сейчас вижу… И ничего.

Разве что есть стойкое ощущение, что в моей жизни подобное происходило уже не раз…

- Ваше благородие, чего замерли?! Бежим, пока нас не подстрелили на открытом месте!

Наверное, момент моей какой-то абсурдной рефлексии был все же краток. Просто время тянулось иначе – и мысли калейдоскопом сменяли друг друга столь быстро, что к моменту, когда фельдфебель потянул меня за собой, нас действительно еще не успели подстрелить… Однако, когда мы добежали до линии вражеских траншей, мне на мгновение подумалось, что лучше бы меня все же подстрелили.

Что за жесть здесь творится?!

В первый миг мне подумалось, что мы попали на скотобойню. Фельдфебель мой спешно спрыгнул вниз – и одной ногой угодил в человеческие внутренности, вывалившиеся из распоротого штыком живота… Мой спаситель как-то буднично ругнулся, спешно отступив в сторону – и тем самым открыл мне второго мертвеца, чью голову буквально размозжило ударом приклада! Серьезно, размозжило – ибо лицо несчастного потеряло всякую симметрию, а кости черепа в районе виска неестественно вдавлены вовнутрь и расколоты, торча из раны бурыми осколками… Меня чуть ли не вывернуло от этого зрелища – но раздавшийся за спиной взрыв толкнул вперед ударной волной, швырнув прямо в окоп!

Причем спину мою чем-то болезненно обожгло…

Но стоило мне упасть в траншею, как справа вдруг раздался чей-то протяжный, яростный крик; неизвестный вопит высоко и протяжно, на одной ноте:

- А-а-а-а-а-а!!!

Я не успел даже толком разглядеть кричавшего, как над моей головой вдруг хлестнул выстрел винтаря. И алый «цветок» тотчас расцвел на синей, защитной форме турка – ведь на голове последнего краснела феска… Причем удар уже довольно тяжелой пули трехлинейки, угодившей точно в грудь противника, на сей швырнул его тело назад.

Откуда я только знаю, что винтовку в руках моего спасителя – это именно трехлинейка?

- Ваше благородие!!!

Крик фельдфебеля одновременно и понукает меня, и умоляет действовать; старик завозился с рукоятью затвора, словно бы заевшей – а из-за изгиба траншеи показался еще один турок. Да на сей раз с воздетым над головой клинком!

- Алла-а-а-а!

- Жри, басурманин!

Я непростительно замешкался, словно бы врос ногами в землю – и старый солдат среагировал на новую опасность первым. Среагировал совершенно отчаянным, резким рывком вперед… И длинным, идеально отточенным выпадом винтовки, что венчает граненый штык! Турок не успел даже опустить руку – как игольчатый русский штык уже прошил его живот… Но уже смертельно раненый, осман все же обрушил на голову старого «гяура» собственный клинок.

- Харитоныч!!!

Испуганный возглас родился где-то в моей груди – а неведомые силы толкнули меня прямиком к фельдфебелю; последний тяжело осел на ногах, оперевшись спиной на стенку окопа.

- Харитоныч, ты как?!

- Отдохну немного, ваше благородие… Если позволите.