<p>Посвящение I</p>Нет здесь не Вам… и бархатный околыш.Тульи голубоватой желтый кант, и грустный взор,И тонких пальцев хруст, и хрупкий голосФарфоровый, как сон… костер,Зажженный из сердец, серебряные елкиНас обступили, ждут, —Вчера — . . . . . ., дремавший по проселку,Сегодня — маятник минуть.Чуть розоватыми снегами в далиУходить грусть полей.Вам шепоты печалиМоей.Все в ВасОт удивленности пробораДо глаз,Похожих на топаз…Минут моих минуты слишком скороНесутся… Я у Вас?У Вас таких томленый названные сестрыТкут счастья медленную нить,Но кто так остроМог любить?<p>Посвящение II</p>О, темный шелк кудрей, о, профиль Антиноя,И грудь, и шея, вы о, пальцы хрупких рук,О вас, лишь помня вас, сегодня сердце ноетОдним предчувствием томяще-сладких мук.Единственный, как свет, бесценно-милый друг,Вы, чьи глаза, как день, наполненные зноемИюльской синевы, две чаши сладких мук,И Вы пройдете в тень, и профиль АнтинояЗабудется, как все, как пальцы хрупких рук.
Май 1915 г.
<p>Пролог</p>Эхо «Сердца в перчатке».Как вздох,Вы, выходя из померкшей были,Нити жемчужных стихов.По нервам электричество строчек пролил,И каждая строчка билась в истерике слов.Улицы заплаканные нахмурились, —Слезы, как дождь на троттуары прокапали,Будто дрожит в лазури листВ хрустальной осени Неаполя,Будто шуршанье торопливых резинок,Стирающих на улицах лица и глаза,Среди незаметных дождливых слезинокВытекла огромная, как время, слеза.Пролившее ее глазищеВитринной скуки, где,Хлопая галошами, разбежалось кладбищеПо улицам и лицам избитых площадей,Сморщилось, и сегодня быть может на подоконнике.С канарейкой сдружившаяся гераньВырастила для вас одних, покойники,Цветочек хилый и простенький, как Рязань.Быть может, сегодня не тех отыщете,Кто с газетных объявлений спустился к вам.Может, не для вас сегодня тысячи те,Что строились в роты по набранным петитом словам,И, быть может, мне, нежному с последним ударом,Башенных часов уже не много с этих порОсталось обрызгивать, как росой, троттуарыХрустальным звяканьем шпор,А говор часов, как говор фонтана,И вы узнаете в его серебре меня…Время, ведь рано!И в костлявых пальцах времениВысохла, как цветок, душа.Не спеша,Об ней на маленькой свечечке обеднюВыстроить склепом великолепным у ИверскойШурша,Пробежали меж пальцев в последнийРаз обо мне все газетные вырезки.<p>Глава I. Шаги тревоги</p>Как некогда Блудному Сыну отчегоДома непереступаемой казалась ступень,Сквозь рассвет, мутным сумраком подтчивая,К самому окну просунулся небритый день,И еще в июле чехлом укрытая люстра,Как повешенный обездоленный человек,Замигала глазенками шустроСквозь ресницы зубами скрежещущих век.В изодранных газетах известия штопали,Толкаясь лезли в последние первыми,Я тоска у прямящагося тополяЗвенит и звенит серебряными нервами.Кто то бродит печальный и изменчивый.У кого то сердце оказалось не в порядке,И мертвый покатился удивленно и застенчивоПо скрипучим перилам лестницы шаткой…В черный вечер прошел господин и вынесОттуда измазанный и громадный ком,Я когда спросили: что это? — «Дыня-с», —Расшаркался, а потомМутью бездумья с утра исслюнявилЗакапанную чернилами ручку скуки…. . . . . . . . . . . . . . . . . . . .. . . . . . . . . . . . . . . . . . . .И в чем уплыл, как не в кровати лиВ пространство внемерное, прочитав в газете,Что штыками затопорщились усы у обывателей,И тяжелую артиллерию выкатывают дети.Это все об нем: как он простенький и серенький,Житель равнодушья и потомок городов рода,Никогда не слыхавших об ИерингеИ об его определены абсолютной свободы,Вскинулся и затопал,И его шагами ночь хохотала гулко, —«Смотрите, смотрите: я землю заштопалИзвилистой ниткой глухого переулка»…Утро снимало синие кольцаС измученных взоров, одевшихся в бледный свет,И смотрело, как падали и падали добровольцыНа звоны убитых побед.А Вы молчали,Ведь здесь же не Вам, смотря на них,Потому что жемчужины Вашей печали,Как капли берилла, падают в стих.Скажите! Скажете? Улыбкою Цезаря,Не вынесши этой ночи упорной и беззвездной.Распустившаяся на Вашем лице заряПоплыла над качнувшейся бездной.Рассчитывая удары,Над сумраком взвился багряный топор.Ах, не обрызгивать, не обрызгивать больше троттуары,Как росой, хрустальным звяканьем шпор.<p>Глава II. Город в телеграммах</p>Одеваются в ночную мглу дни,Перегнувшиеся на подобие Z'a.Ах, сегодня только пополудниВышли утренние газеты.Снегом выращенный город сутулится,Закиданный выкриками телеграммных вестей,И костлявые и тощие улицыВ хрустящем блеске белых костей,А с экранов кинемо и столбцов набораГордо раздулись выкрики о победе,Орущие в треске разрушенных ветром заборовПоющей трамвайной меди.Город в огнях и золоте, белые шляпыГордо вздувшихся стеклянных крыш,Как некий дракон, свои черные лапы,Лениво разбросив, ты спишь,И ко всему безразличною пастью вести,Схваченных на лету убитых и побед,Ты рассасываешь в жилы предместий,Черные от копоти десятков лет,Чтобы там над рушащимся гуломНеустанных фабрик и заводов слезЧья то раненая душа уснулаПросто, как дети, без трагизма и поз,Чтоб она окровавленным следом моститьЛощеные улицы никогда не смела,Седое и серое, как «Русские Ведомости»,Вывешено праздничным флагом небо.А где-то в лабиринтах косящих предместийВетер проносит чей-то неуместный плачьО кем-то когда-то и где-то забытой невестеВ осеннем молчаньи пустеющих дач.А с экранов кинемо и столбцов набораНе устало глядеться известье,Орущее в треск разрушенных ветром заборовВ косящих лабиринтах предместий…Ах сегодня только пополудниВышли утренние газеты.Что из того, что одеты в ночную мглу дни,Перегнувшиеся, как изображение Z'a?<p>Глава III. Она</p>Как Прекрасной Даме дниПосвящали поэты и любовники,Тебе рожденной в ликующем пламениВ багряных ранах, как куст шиповника,Тебе одной — газетную истинуПоворачивая, как кули на кранах,Где-то в южных морях затерянной пристаниСлепящимся глазом на брызжущих ранахВ громаде черной глухой бессонницыТы разрубила дыханье артерийРазящим летом гремящей конницыГромовым кашлем артиллерии,Над телом Польш и Бельгий элегию вымысловОдела в лохмотья газетных сенсацийИ за земною осью вынеслаВращенье судеб двенадцати наши…Шлешь ли умерших в волны лазуриПолк за полком… и сколько?Ты разбила хрустальное имя «Юрий»Дымом орудий на тысячу осколков.Ах, в каждом осколке, как иголка боли,Жалобные ручонки, из моря просящиеся на сушу,И не довольно, не довольно, что раскололиХрустальное имя, мою бедную душу.<p>Глава IV. Дышат убитые…<a l:href="#n_1" type="note">[1]</a></p>
