<p>Второй сборник Центрифуги</p>Ц2ПЯТОЕ ТУРБОИЗДННИЕВТОРОЙ СБОРНИКЦЕНТРИФУГИ– АЙГУСТОВ –– БИК – БОБРОВ –– БОЖИДАР – БОЛЬШАКОВ – ГОНЧАРОВА –– ИВНЕВ – ИОЛЭН – КУШНЕР – КЮВИЛЬЕ –– ОЛИМПОВ – ПАСТЕРНАК – ПЕТНИКОВ – ПЛАТОВ – PTYX –– РОСТОВСКИЙ – САРГИН – СЕРЖАНТ – СТРУВЕ –– ХЛЕБНИКОВ – Ц.ф.Г. – ЧАГИН –– ШИЛЛИНГ – ШИРОКОВ –– ЮРЛОВ –МОСКВАТРЕТИЙ ТУРБОГОДОбложка работы НАТАЛИИ ГОНЧАРОВОЙ.книга отпечатана
5 апреля тысяча девятьсот шестнадцатого года
в москве
типографией
«АВТОМОБИЛИСТ»
для
книгоиздательства
ЦЕНТРИФУГА
в количестве
ста восьмидесяти одного нумерованного экземпляра
и
девятнадцати именных
<p>К читателю</p>Прямая линия есть кратчайшее расстояние меж двумя точками. Но линия наименьшего сопротивления есть линия кратчайшего достижения.
Приняв во внимание эти глубокомысленные правила… больше того, сердцем прилепившись к оным восклицаниям, стремительная ЦЕНТРИФУГА легко обращается – да-с! – в красноперую рыбу, – дабы влететь в твой почтеннейший рот, Любезнейший Читатель. Сей первый ЦЕНТРИФУГ'альный поступок есть чистое следствие из программы оной пункта первого.
Но оглянись же, глянь в право и влево, Читатель, – что это за Охотный ряд в трансцензусе вырастает меж нами? Кланяется тебе издалека, кланяется тебе, Читатель, красноперая рыба, – не умилен ли ее опечаленный взор? Увы, не нам через катки ходких солений и в прок просоленных парадоксов досягнуть! – консервы консервативн… тсс! – это направо за угол. Медианальная линия вереницей ломовых свозит из той вершины угла, где так недавно сошлись все точки и другие знаки препинания, однообразный товар: – «Пажалте-с сюда, господин, сижки только что получены, осетрина наваринская с пламенем! – снетки ладожские! кетовая икра с огнем!..»
Но невзрачный покупатель, живший в семидесятых годах на Петербургской стороне, покашливает в воротник: «А красноперая у тебя рыба, любезнейший?» – Но юфтеподобное брюхо гулко звякает тройкой ножей: – «Помилте-с! чудное-с дело! – севрюги не возьмете ли?…»
Так обрати же свое драгоценное внимание, Читатель, на все вышеизложенное. – Густая-перегустая месь: грибы сушеные, корнишоны, корнеплоды, рябчики сибирские, апельсины мессинские, белуга, сельдь, – прокопченое, просоленное, провяленное, – все прочности несокрушимой. И кому бы могло прийти в голову, что это обжорный ряд: – помилуйте! строительная контора: департамент недопустимости и благосклонного попустительства! Критика чистого недоразумения, том первый.
Обходом – с левого фланга – обойди же нас, сделай милость, Читатель, – (пункт второй) – оно юлит, бурлит, все то же, – медленный же грохот ЦЕНТРИФУГИ – зрелище славное! – и красноперая рыба прет – шире рот! – в красное горло.
К ЦЕНТРИФУГЕ нет путеводителей.
Ц.ф.Г.
<p>Павел Широков</p><p>Красная комната</p>Памяти И. В. Игнатьева
В тихой комнате с красными обоямиНа полу не смыть кровавых пятен,В тихой комнате с красными обоямиЗапах брошенности неприятен.В том углу, где стол теперь, на стенахСбоку видны высохшие пятна.Где-то жизнь, движенье в буйных сменах, –Вечность здесь шуршала непонятно.Тишина, утратив лень уюта,Бережет болезненную тайну;Шепчутся невнятные минуты,Словно что-то вспомнили случайно.Дух является грезить в красной комнатеОт тоски бесцельного загробья.Прикасается к мысли: «Вы не вспомните»…В сердце опустелое беззлобье.<p>Летний пожар</p>С треском забегали красные звериПо обоям, ставшим медными.Я едва успел выбежать в двери,Чтобы не быть съеденным.Остро и бешено прогрызая стены,Выскакивали жадные зубы.Там, где кружился дым, как пена,Скоро остались только трубы.С хохотом испаряя водуИ дом расколов, как орешек,Красные звери спрятали мордуСреди костей головешек.<p>Мар Иолэн</p><p>Кинематограф</p>Ужель уберечьсяСлева – рева, взрыва – справа?Горой бульварного пескаТрамвай равнодушно бегущий снизу,Когда блестка ееКущей порывает выси,Мчится.О, отрясывайся, –Небо, сводящее дорогой,Суд по́ходи мелкойМолочнистый.И вот (да не может быть! ужели!(Что вы, что выи помилуйте! –):Скорченными ногамиПробегает изреченийВялый поток,Как сон изрешетений…Но тут лучше мне остановиться?Не думайте, все же,Ошибочно приписывая…– Плисовые огни, снятся рожи –Как этот каждый ударЕсть совершенно – трепетТелефонных болтовней,Перси головней расстрелив… –И бросивши карандаш о земь,Забыв про озимь и про все,Презрительно забыл про что.10 мая 1914.
Клондайк.
<p>В возвышенном роде</p>Как копий высок нам венец!Ройте быстрее валы морей; –Копье над лучом – миг конца,Цепь зарниц! Расклейте тоны!Смешенные гневы вырослиПевом веретена или грома,Но тянко взор – в нефы мысли!Теперь я разорву теорему,Закачусь – обогнем – за сон:Рай торжества, восторга!Кра-та-тй! Га-у-ё! Га-у-ё! Кра-та-й!Восторга винт раскрутим,За сон за игр око закинь ты! –Теорему, улов, гор – пыл, взор.Мыслей фонарь-дно киньте.Грома, хрома гном вытряс;Осла радостей – гон легкий,Еноты на брегах степь-дня: –Так не лобзаться на топор; –Ее ром лавирует, событья ось, –Ценя в массе: ход копий, рок.23 июня 1914.
Атлантический океан.
Пароход «Imperator».
<p>Рюрик Ивнев</p><p>«Искать утешенье от мгновений мучительных…»</p>Искать утешенье от мгновений мучительных,От равнодушья, теплоты (худшей, чем запах холодка)В ударах веника язвительных и медлительных,Пока не выпарится физическая тоска.Неуклюжее тело с верхних скамеекПодбадривающе рассматривает новичка,А я обращаться с веником хорошо не умеюИ от непривычных движений болит рука.Но с каждым движением все легче и ласковей;Запах акации, мыла и горячей воды…Весь груз униженья и муки сбрасывая,Я подпрыгиваю на разные лады.И одно понимаю, что смешно в рассказах,То здесь, в этой двигающейся комнате не смешно,И простыми камнями делаются алмазы,И картина художника простым полотном,<p>«Не хочу я рабства любвинеющого…»</p>Не хочу я рабства любвинеющого,И подпрыгиванья от резинового шнурка,Существованья жалкого и не смеющегоСделать без разрешения вершка.Правда, сладок ветер любвивеющий,Обжигающий сердце до черноты,Но мне страшен затылок, слегка розовеющий,И упрямые взгляды и окрик на ты.Свою душу унизить просьбой мучительной,Но не громко, не громко об этом сказать;Знаю, будете Вы смотреть снисходительноИ в ответ на последние просьбы молчать.Буду гладить материю белоснежного кителяИ блестящие пуговицы свои вертеть,Но в тайне от всех попрошу СпасителяХоть немного меня пожалеть.<p>«Тебя полюбил я гораздо сильнее…»</p>Тебя полюбил я гораздо сильнееС тех пор, как стряслась над тобой беда.Сквозь золото люстр небо синеет,Совсем как под утро, совсем как тогда.Как строчки из выцветшего журналаБрови, ресницы и уши чужих;О, этой музыки горькое жало,О, этих слов холодных ножи.Как на свежее мясо горячие капли воскаПадают мысли: ненужен и пуст.Из груди хрип и шорох жесткий,Выбрасываясь, падают на толпу.Мое горе одно, твое горе другое,Но я вижу до жуткости тебя всегда,Из люстр выплескивается море золотоеИ синеет небо, совсем как тогда.<p>«По той же улице, крикливой и грязной…»</p>По той же улице, крикливой и грязной,Я еду, как ехал с Вами тогда,После программы пестрой и разнообразной,После глупых блужданий в глупых садах.Сегодня один. Утешаюсь глупостью,Утешаюсь улыбками посторонних людей.О, мой друг, мое сердце несчастное выпустиИз этой клетки на простор полей.Нет воздуха, нет выхода, нет движения,Но ведь я искренно спастись хочу,И вот прибегаю к последнему унижению,Робко, заискивающе шепчу:Не бросайте меня, хотя бы из сожаления.<p>«В какой-то последовательности жестоковеющей…»</p>В какой-то последовательности жестоковеющей(О, краска лица, не вспыхивай, не губи!)Прикосновенья черных зрачков и белков голубеющихИ вспомнившаяся заповедь: не убий.Это невозможно. Дальше: щеки сладенькиеИ другие, более светлые глаза,И какие то выкрики о шоколадинках,О медовых пряниках. И опять назадВозвращается мысль истрепанная,Пыльная, как на рассвете бальный шлейф,И я останавливаюсь, как вкопанныйПеред этим засахарившимся словом: пожалей.И если без сожаления отбросить все гадости,Все несносности до ужаса истязающие меня,Останутся синие жилки в памяти радостнойИ те движения, что я от тебя перенял.<p>«Ненужные лица, как головки булавок…»</p> 
