Читаем Подмена онлайн бесплатно

— Птицам сладкое нравится больше, чем дички.

Она села за стол, единственный шаткий табурет скрипнул.

— Бет, с завтрашнего дня ты будешь каждый день брать эти лепёшки и кормить птиц в лесу за аббатством.

Бет выпучила глаза:

— Зачем, миледи? Я ничего не понимаю! Сами не доедаем, а птиц кормить — это зачем?

— Мне нужно, чтобы птицы помогли мне кое-что сделать, — мягко пояснила Элизабет. — Считай это платой за услугу.

— Но…

— Это всего лишь лепёшки, — перебила Элизабет. — Когда мы вернёмся в Лондон, я велю печь их тебе каждый день. Не жалей.

Бет замолчала. Возвращение в Лондон казалось такой несбыточной мечтой, что спорить было бесполезно. Она лишь вздохнула.

Элизабет постучала пальцем по коробу со сластями. Пряный аромат мёда и имбиря наполнил келью. Сами они уже много месяцев не ели ничего, кроме жидкой овсянки да солёных овощей. Желудки свело от голода при одном запахе.

— Раздели всё это на пятнадцать частей, — распорядилась Элизабет. — Каждый день будешь брать одну часть и кормить птиц. Корми до девятнадцатого числа. А с девятнадцатого — перестанешь.

— Слушаюсь, миледи, — кивнула Бет, хоть и не понимала зачем.

— Отсюда до аббатства идти около часа, — продолжала Элизабет. — Мне из монастыря выходить нельзя, а ты ходишь за хворостом, тропы знаешь. Будешь уходить после вечерни, а к повечерию возвращаться. Корми птиц в лесу, за стенами аббатства. Там всегда много паломников, и птицы к людям привычные. Так и делай до девятнадцатого числа. А вечером девятнадцатого не ходи.

Настоятельница мать Кларисса строго-настрого запретила Элизабет покидать монастырь. За каждым её шагом следили. Но Бет могла свободно ходить за дровами, и за шесть лет она изучила все окрестные тропы. К тому же в аббатство постоянно приходили знатные господа, разбойников в горах не водилось, так что опасаться было нечего.

Выслушав всё, Бет вдруг спросила в упор:

— Миледи, это всё для того, чтобы нам вернуться в Лондон?

Элизабет посмотрела на неё и улыбнулась:

— Боишься?

— Ни капли! — глаза Бет загорелись. — Давно пора! Я только и жду, когда вы что-нибудь придумаете!

— Вот и ладно, — кивнула Элизабет. — Тогда начнём сегодня же.

***

Все вокруг считали Элизабет затворницей, не смирившейся со своей участью. Но Бет, глядя на спокойную улыбку госпожи, вдруг подумала: тихая, а глаз горит, как у волчицы. И от этого огонька у Бет самой замирало сердце в сладком предчувствии.

Последующие дни Бет исправно уходила в лес.

Монахини косились на её частые отлучки, но, проследив за ней, ничего подозрительного не обнаружили. Девчонка просто усерднее обычного собирала хворост — бродила по опушкам, таскала сухие ветки. Дело привычное.

Они знали и о том, что Элизабет спустила все свои медяки на сласти. Теперь при каждой встрече с молодой госпожой позволяли себе ядовитые ухмылки и шушуканье за спиной. Но Элизабет не обижалась. Она лишь останавливалась, смотрела на них с лёгкой, чуть печальной улыбкой и проходила мимо. После нескольких таких раз столкновения потеряли для монахинь всякую пикантность, и они отстали.

Каждый вечер, с наступлением сумерек, Бет ускользала из кельи и возвращалась глубокой ночью. Она была ловкой и осторожной, знала все лазейки в монастырской ограде. Элизабет оставалась одна. Ждать было томительно, но она привыкла. В этой каменной клетке она научилась сидеть неподвижно часами, глядя в одну точку и думая о чём-то своём, недоступном для посторонних.

Покой длился недолго. Видно, настоятельнице Клариссе стало невмоготу видеть, что ссыльная дочь графа не сломлена. Притеснения усилились. Утренняя похлёбка стала жиже воды, а вечером и вовсе приносили объедки, достойные разве что свиней.

— Миледи, они с ума посходили! — возмущалась Бет, глотая слёзы. — Это всё та, из Лондона! Леди Маргарет! Денег, видно, подкинула, чтобы нас здесь уморить!

Бет, как и прежняя Элизабет, называла мачеху просто «леди Маргарет», без титула, выражая тем самым презрение. Элизабет не возражала. В самом деле, леди Маргарет, наверное, уже праздновала победу, думая, что падчерица вот-вот отдаст концы. Но нет — Элизабет не только выжила, но и, кажется, воспряла духом. Это бесило мачеху, и она наверняка велела матери Клариссе усилить давление. Бить Элизабет не били — побоялись бы огласки. Но лишить еды, тепла, дать почувствовать себя ничтожеством — это было в их власти.

К несчастью для них, они имели дело не с прежней несдержанной девчонкой. Та, что сейчас носила имя Элизабет, знала, что такое настоящее дно. То, что здесь считалось невыносимым, для неё было всего лишь лёгким дискомфортом.

К девятнадцатому дню мая короб из-под сластей опустел. Бет выскребла со дна последние крошки имбирного печенья и протянула Элизабет:

— Миледи, поешьте хоть кроху. Живот подвело совсем.

Они не ели со вчерашнего дня. Монахини нарочно опрокинули миску с баландой, а на кухне — шаром покати. Все лепёшки, все сласти, все гроши, на которые их купили, ушли на корм лесным птицам. Голод, в голове муть.

Элизабет взглянула в окно. Летние дни стояли долгие, солнце только клонилось к закату. До ночи ещё далеко.