Читаем Эй, Антонио! онлайн бесплатно

В одном большом городе жил старый дирижёр. Все уважали его, а музыканты из оркестра почтительно называли маэстро.

Из девяноста пяти оркестрантов никто и никогда не посмел бы сфальшивить при маэстро. Даже чуть-чуть, самую малость, еле заметно. Острое ухо маэстро всё слышало!

Но однажды на репетиции один из флейтистов сыграл на своей флейте так фальшиво, что музыканты, как по команде, перестали играть и испуганно уставились на дирижёра.

Маэстро удивлённо вскинул брови:

— В чём дело? Я не останавливал оркестра.

И вдруг все поняли, что маэстро ничего не заметил, пропустил фальшь мимо ушей.

Неужели он стал так плохо слышать?

По лицам своих музыкантов маэстро сразу догадался о случившемся. У него тяжело опустились плечи, будто кто-то сильный надавил на них. Его глаза медленно одного за другим оглядели оркестрантов. Потом он закрыл партитуру — большую нотную книгу, лежавшую перед ним на дирижёрском пульте, положил сверху костяную дирижерскую палочку и, ни слова не говоря, покинул эстраду.

Он пересек пустой зал, и музыканты впервые заметили, какая у маэстро сгорбленная спина и старческая походка.

А маэстро, плотно прикрыв дверь, спустился вниз по широкой мраморной лестнице. Увидел на выходе сторожа, которого знал с незапамятных времён, сказал ему:

— Прощайте, голубчик!..

С тех пор маэстро больше не становился за дирижёрский пульт.

А оркестранты часто вспоминали о нём:

— Какой это был музыкант!

— Как он чувствовал и понимал музыку!

— Какое счастье было играть с ним!..

И каждый с сожалением думал о том, что больше не придётся играть под дирижёрскую палочку маэстро.

Никто не знал, что каждый вечер, далеко за полночь, старый маэстро надевал калоши, накидывал плащ и, вооружившись зонтом, отправлялся в концертный зал.

Сторож почтительно стаскивал с головы шапку и говорил:

— Милости просим…

Маэстро величественно поднимался по едва освещенной беломраморной лестнице и, оставив калоши и зонт у двери, входил в полутёмный зал.

В глубине круглого зала, напоминающего внутренность золотой чаши, возвышался дирижёрский пульт.

Маэстро привычно становился к нему…

И тогда маэстро казалось, что перед ним в свете ярких софитов расположился весь его оркестр в полном составе. Вот они, скрипачи, альтисты, виолончелисты, контрабасисты, фаготисты, флейтисты, гобоисты, кларнетисты, трубачи, тромбонисты, валторнисты, литавристы — словом, все, все, все…

Маэстро предупреждающе стучал костяной палочкой о край пульта и начинал репетицию. Он старался, чтобы оркестр звучал ровно и слаженно. Чтобы не слишком гудели могучие контрабасы и хорошо были слышны скрипки с виолончелями. Чтобы звонкоголосые трубы не мешали звучать гобоям и кларнетам. И чтобы не очень громыхали барабаны и литавры, которые — дай только волю! — могут заглушить весь оркестр.

Дирижёрская палочка маэстро без устали чертила в воздухе неуловимые фигуры, круги и бесконечные кривые.

В самый разгар репетиции ему становилось так жарко, что он сбрасывал на спинку стула пиджак. Потом летела в сторону белая бабочка-галстук. Волосы сбивались, лезли на глаза. Рубашка на спине становилась мокрой — хоть выжимай. А маэстро в сотый раз повторял отдельные такты музыки, показывал вступление валторне или арфе, серебряным колокольчикам или медным тарелкам. Он нанизывал ноту на ноту с такой тщательностью, словно собирал на одну нить рассыпавшиеся жемчужинки…

В его памяти с удивительной ясностью возникал каждый проведённый им концерт, каждая репетиция, каждый звук, каждый штрих. И он покидал концертный зал усталый, словно на самом деле только что закончил здесь тяжёлую репетицию…

Но вот наступила зима. На улице стало ветрено и морозно. Старый маэстро перестал выходить из дому. Он целыми днями сидел в глубоком кожаном кресле, укутанный в толстый шерстяной плед.

Два раза в неделю его навещал доктор, который успокаивал маэстро, а своим знакомым по секрету говорил:

— Плох старик, совсем плох! Всё жалуется на холод, хотя в квартире жарко, как в печке.

На круглом столике у кресла толпились микстурные пузырёчки в белых бумажных передничках. Но от них маэстро не становилось теплее. Ему казалось, что в грудь ему вложили большой кусок льда.

В один прекрасный день доктор застал кресло маэстро пустым.

Доктор снял шляпу, постоял немного, тяжело вздохнул и сказал:

— Я оказался прав. Бедный, бедный маэстро!

И ушёл досказывать своим знакомым печальную историю старого маэстро.

Доктор не знал, что в его отсутствие к маэстро без всякого предупреждения ворвался главный администратор концертного зала.

— Выручайте, маэстро! — закричал он. — Сегодня к нам в город приехал знаменитый пианист. Он пробудет всего лишь день. И согласен дать концерт с оркестром. Но времени для репетиций нет. Кто же, кроме вас, сможет провести концерт без единой репетиции?

— Помилуйте! — воскликнул маэстро. — Я стар и плохо, очень плохо слышу!

Администратор забегал по комнате.

— Что же делать? Что же делать? — стонал он. — Неужели сорвётся такой замечательный концерт?

И тут маэстро в волнении сбросил с себя плед. Он хорошо знал, как плохо, когда может сорваться концерт.

От этих мыслей маэстро бросило в жар. Лёд в его груди стал таять, таять и крупными каплями выступил на лбу.

Без лишних слов он достал из шкафа фрак. Тщательно приладил к воротничку рубашки галстук-бабочку и торопливо отправился следом за администратором.

Когда маэстро появился на эстраде, оркестранты торжественно поднялись со своих мест. И вся публика тоже поднялась. А когда маэстро приблизился к дирижёрскому пульту и шагнул на подставку, в зале послышались аплодисменты и возгласы:

— Браво, маэстро! Браво!

Громче всех кричал доктор, который тоже оказался на концерте. Он тут же принялся рассказывать своим знакомым о том, как ему удалось вылечить маэстро.

А маэстро чуть приподнял руки.

Взметнулись вверх смычки скрипок, альтов, виолончелей и контрабасов, и оркестр стал похож на огромного колючего ежа.

Пианисту игралось легко и хорошо, хотя маэстро едва шевелил пальцами и ладонями рук. Со стороны казалось, будто он стоит и ничего не делает. Но оркестранты хорошо понимали дирижёра. Достаточно было мимолётного взгляда, лёгкой улыбки или, наоборот, суровой складки на лбу, и всё моментально передавалось туда, к пультам, за которыми сидели чуткие музыканты, очень любившие своего маэстро.

Временами, когда оркестр играл тихо, маэстро с трудом различал отдельные звуки. Но это нисколько не мешало ему. То, что не слышали уши маэстро, звучало внутри него…

Вернувшись домой, маэстро, не раздеваясь, подошёл к круглому столику, где лежали микстурные пузырёчки, сгрёб все лекарства и выбросил их в мусорное ведро. Потом распахнул окно и, широко раскинув руки, протянул их вперёд, будто представший перед ним город, залитый огнями, был оркестром, которым маэстро собирался дирижировать.

— Внимание! Внимание! Сегодня, как и вчера, его величество король Франции, первый музыкант среди королей и первый король среди музыкантов, исполнит на виоле новые танцы! Жигу! Бурре! Гавот! Сарабанду! Куранту! Экосез! Контрданс! Спешите, спешите, торопитесь, не опоздайте… покрепче заткнуть уши воском!

Шут не шутил. Король в самом деле больше всего на свете любил музицировать. А музыка в те далёкие времена сплошь состояла из форшлагов, мордентов, группетто и трелей. Что это такое? Узоры, завитушки, вензелёчки, украшения. Одним словом, сплошные кружева из звуков, если, конечно, так можно выразиться.

Король часами плёл на виоле эти кружева, исподтишка присматриваясь и прислушиваясь к тому, что творится вокруг.

Вот что при этом думал не очень умный и очень немузыкальный король: «Если слушатели молчат — плохо. Если же моя музыка им нравится — они не в силах сдержать восторга и торопятся высказать свои чувства друг другу вслух».

Впрочем, придворные отлично понимали, чего ждёт от них король, и старались как могли. Пока король играл, они вовсю шептались о… погоде, о нарядах, о предстоящем бале, о коварстве шута Триболе, о глупости королевы и даже о самом короле! Словом, о чём угодно, только не о музыке.

Единственный, кто по-настоящему страдал от всех этих форшлагов, мордентов, группетто и трелей, был шут Триболе. Музыка лезла ему, что называется, прямо в уши: ведь в его обязанности входило переворачивать королю ноты. И хотя у шута у самого всё переворачивалось внутри, он вынужден был терпеливо листать страницу за страницей, проклиная в душе мастера, сделавшего королю эту несносную виолу.

Время от времени шут исподтишка портил королевскую виолу. Но каждый раз мастер присылал во дворец новую, ещё более красивую, украшенную резьбой, перламутровой инкрустацией и отделанную слоновой костью.

К сожалению, новая виола звучала в руках короля по-старому. А между шутом и мастером возникла упорная незримая борьба: один ломал, другой делал заново. И всегда победа оставалась на стороне мастера. Это-то и бесило больше всего шута. «Ну погоди-и-и! — думал он. — Ты ещё попадёшься мне на язык!»

А королевский мастер, по имени Каспар Дуифопруггар, жил на другом конце королевства и даже не подозревал, сколько неприятных минут он доставлял Триболе. Но если бы шут знал Дуифопруггара, он сказал бы о нём: «Вот кто поистине первый мастер среди музыкантов и первый музыкант среди мастеров!»

Но Триболе никогда не видел и не слышал мастера, а Дуифопруггар ничего не знал о шуте Триболе.

Не в пример королю, Каспар Дуифопруггар прекрасно владел игрой на лютнях и виолах. А какие он делал инструменты! На его виолах играл не только король, но и лучшие музыканты королевства — люди, понимающие толк в музыке!

И все были одинаково довольны инструментами мастера, все, кроме шута Триболе и… самого мастера. Ну, до поры до времени, шут не в счёт. Что же касается мастера, то настоящие мастера никогда не довольны своей работой. И удивляться этому нечего.

Каспару Дуифопруггару давно уже перестал нравиться слишком тихий и безжизненный звук виол.

«Разве это звук? — рассуждал мастер. — Не лучше того, который издаёт гребешок, приставленный к губам!»

Дуифопруггар мечтал построить такой музыкальный инструмент, в корпусе которого рождалось бы настоящее человеческое сопрано. И он точно знал, что в первую очередь следует изменить форму виолы.

По ночам Дуифопруггар делал расчёты и чертежи, а днём брался за пилку и стамеску. Он уже и название придумал будущему инструменту…

Пока король, к неудовольствию шута и безразличию придворных, играл на своей виоле, Дуифопруггар ежедневно выметал из мастерской целую гору опилок, стружек, обрезков, обрубков. Иногда он пробовал играть на только что сделанном инструменте. Но, судя по всему, опять был чем-то недоволен — звуки неожиданно обрывались и мелкие обломки деревянных деталей вылетали в окно.

Но вот однажды наступил такой день, когда мастер воскликнул:

— Наконец-то!

В корпусе нового инструмента возникло настоящее человеческое сопрано.

Это была первая скрипка…

Она мало чем напоминала разнаряженную королевскую виолу. Скрипка была удлинённой формы, с узкой талией, длинной шейкой, скромным завитком на маленькой головке и без единого украшения.

На первый взгляд она невыгодно отличалась от виолы, и Дуифопруггар не торопился показывать её во дворце.

И всё-таки король узнал о скрипке.

Он потребовал мастера к себе.

«Наконец ты мне попался! — подумал шут Триболе. — Теперь-то я с тобой разделаюсь!»

Между тем его величество взял в руки скрипку и поморщился: слишком уж простым и убогим показалось ему творение мастера.

— Ваше величество, — сказал Дуифопруггар, — дело в том, что скрипка — совершенно новый музыкальный инструмент…

— Дело в том, что ты изуродовал королевскую виолу! — послышался ехидный возглас шута.

— Вы только подумайте! Изуродовал королевскую виолу! — не замедлил откликнуться один из придворных.

— Этот безумец изменил форму королевской виолы! Ну, знаете!!! — воскликнул второй.

— И название противное. Что это такое — скрип-ка? — пискнул третий.

— Запретить их изготовление! — понеслось со всех сторон.

— Лишить Каспара Дуифопруггара звания Мастера его величества!

— Изгнать наглеца из королевства! — уже хором кричал весь королевский двор.

С губ короля готов был сорваться окончательный приговор.

Но тут его взгляд нечаянно упал на оборотную сторону инструмента. Его величество разглядел нарисованную золотом королевскую корону с королевскими инициалами.

Это королю понравилось. Он одобрительно кивнул головой и милостиво решил попробовать музыкальные достоинства скрипки.

Но первый же звук одинаково потряс и короля, и мастера, и шута, и всех придворных. Он был… Нет, ничего противнее нельзя себе и представить!

— Однако! — гневно воскликнул король.

— Ха! Ха-ха-ха! — вдруг залился хохотом шут Триболе.— Его величество играет на собственной бороде!

Король скосил глаза и в самом деле увидел на своей бороде белый след от канифоли, которой натирают смычок.

И всё сразу объяснилось: играя на виоле, которая спокойно лежала на плече, король мог крутить бородой сколько угодно. А для того чтобы удержать скрипку, ему пришлось крепко прихватить её подбородком. Вот королевская борода и легла прямо на подставку для струн, и смычок с ужасающим скрипом проехался по этой самой бороде.

Король так рассердился, что неожиданно для себя самого произнёс несколько слов подряд:

— Удлинить скрипку до размера моей бороды!

— Проще укоротить бороду, чем удлинить скрипку, — по привычке сострил Триболе.

— Однако! — сурово воскликнул король, поворачиваясь к шуту.

Придворные ахнули и решили, что с Триболе, наконец, покончено.

Величайшая дерзость шута имела невероятные последствия: король кликнул… брадобрея, и борода его величества была укорочена до размера маленького клинышка.

Самые ретивые подданные короля немедленно помчались укорачивать свои бороды, а все будущие короли Франции вместе с французским королевством унаследовали бородку клинышком.

Самоотверженность короля была тотчас вознаграждена: мастер исполнил на скрипке дивертисмент — короткую, но необычайно приятную пьесу.

И скрипка пела настоящим человеческим сопрано, в чём мог усомниться только глухой.

Но увы! Королю не дано было это понять. Вслушиваясь в непривычные звуки диковинного инструмента, он лишь капризно надувал губы.

Придворные, как всегда, не столько слушали музыку, сколько следили за настроением своего короля.

А Триболе… Что это с Триболе?!

Бедный шут, готовый, по обыкновению, отпустить одну из своих коварных шуток, замер, прислушиваясь к звукам скрипки. Он застыл с раскрытым ртом, словно эти звуки лишили его дара речи. Его лицо выражало изумление. Он стоял, как громом поражённый, вдруг поняв, какую силу и власть заключает в себе необыкновенный голос необыкновенного инструмента. Даже придворные один за другим отворачивались от короля, заворожённые скрипкой…

Но вот скрипка смолкла.

Придворные пугливо переглянулись и, уставившись на недовольное лицо его величества, в один голос принялись громко и злобно роптать. Новый инструмент Дуифопруггара ругали все кому не лень.

А король, считавшийся только с мнением шута, искоса поглядывал на Триболе.

Тогда Триболе с небывалой для него почтительностью сказал: