Читаем СОЛИС онлайн бесплатно

Джесс

Автобус кренится и раскачивается. Можно ли вообще называть эту штуку автобусом? В нём нет сидений. Должно быть, кто-то вырвал их и закрасил окна чёрной краской. Всё тело в поту. Стоит густой кислый запах гнилых бананов и мочи. Даже не получается отмахнуться от жужжащих мух, потому что мы так тесно прижаты друг к другу — плечом к плечу, подбородком к глазному яблоку.

Мы .

Как будто я одна из них. Все мы прикованы друг к другу за шею этими шипастыми ошейниками, которые, вероятно, предназначались для собак. Я прижимаюсь лбом к мужской подмышке, но ничего не говорю. Кожа у мужчины скользкая, и, вероятно, тысячелетняя грязь и удобрения въелись в щетинистые пучки его подмышечных волос.

С другой стороны, кто я такая, чтобы судить? Я не смотрелась в зеркало с тех пор, как меня бросили в камеру предварительного заключения почти год назад, но знаю, что моё лицо, должно быть, отвратительно: челюсть распухла и болит, чтобы открываться полностью, левый глаз продолжает сочиться, а кожа головы — лоскутное одеяло из струпьев и проплешин. Волосы вырвали клочьями, когда меня схватили и дёрнули за шею, как автомат с конфетами — щупали, дёргали, тыкали.

По крайней мере, здесь, в автобусе, никто не даёт мне пощёчин, пытаясь сломать. Многие вообще смотрят мимо меня. Те, кто всё же смотрит на меня, с трудом сдерживают злобу — будто сверлят дыры в моём лице, пытаясь расколоть и увидеть, что внутри.

"Что уставились?! — хочется крикнуть мне. — Я худенькая белая девушка из Дезерт-Хиллз! Меня здесь быть не должно!" Но я здесь, с ними, еду неизвестно куда. Единственный белый человек, которого я вижу, — это толстый офицер Сил Депортации, который наблюдает за нами издали. Его сердитое лицо маячит в передней части автомобиля, и время от времени он велит всем заткнуться, хрустит костяшками пальцев или громко зевает. Иногда его веки опускаются, и я слышу, как он храпит и пукает.

В этот момент я также слышу, как все вокруг меня шепчутся на разных языках: на испанском, может быть, на креольском — не знаю. Для меня всё звучит как одинаковая тарабарщина. Да и вообще — о чём тут можно говорить? Делать нечего, деваться некуда. Я даже не отличаю день от ночи и от того, что у нас сейчас в эту секунду. Я не спала и не ела не знаю сколько времени и почти уверена, что каждый здесь хотя бы раз описался.

Иногда я пытаюсь убедить себя, что всё это сон, но тело слишком болит, чтобы в такое поверить. Мне удаётся протянуть руку и дотронуться до струпьев на затылке. Маленькие бугорки и складки кожи напоминают мне тех отвратительных садовых змей, которые раньше выползали на крыльцо нашего дома в Дезерт-Хиллз. Когда мы были маленькими, старший брат Ник любил гоняться за этими тварями, хватать их обеими руками и пихать мне в лицо. Я всегда выкрикивала все ругательства, какие только могла придумать, а Ник размахивал змеями в нескольких дюймах от моего носа, заставляя меня отбиваться от них. Одну он сжал так крепко, что, казалось, у неё вот-вот вылезут глаза. Я выхватила её у него из рук. Кожа змеи была горячей и скользкой. Я чувствовала, как прямо под кожей бурлит её кровь. Помню ощущение, будто прикоснулась к жизни и смерти одновременно.

— Прекрати! — заорала я на Ника.

— Прекрати — что? — поддразнил он.

В конце концов я чуть не раздавила ту змею — так испугалась и разозлилась, что продолжала сжимать её всё крепче и крепче. В итоге у неё глаза вылезли из орбит, а тело сходило с ума. Мозг не сразу догадался передать рукам сигнал просто отпустить её! Но, в конце концов, я отбросила змею и видела, как она ускользает прочь. Я плакала и задыхалась, а Ник ржал надо мной.

— Ты её чуть не убила! — хихикнул он.

Не могу поверить, насколько я уважала Ника. Он был для меня братом, лучшим другом, наставником. В детском саду я обрезала волосы, чтобы у нас были одинаковые стрижки. Я назвала своего первого плюшевого мишку в его честь. Я даже произнесла речь в третьем классе, которая начиналась так: "Когда я вырасту, то хочу быть такой же, как старший брат Ники, и вот почему..."

Память переносит меня в тот день, когда Нику исполнилось 18 лет, и он немедленно отправился в ратушу, чтобы записаться в местную оперативную группу пограничного патрулирования — хотел стать офицером пограничного патруля, потому что наш город Дезерт-Хиллс, Аризона, наводнили нелегалы. Так было со всей страной. Эти попрошайки продолжали прибывать, отнимая у нас работу, дома и деньги. У моей подруги целая семья нелегалов пряталась в прачечной её многоквартирного дома. Когда она сообщила о них в полицию, дети попытались спрятаться в сушилке, а мама бросилась на землю и устроила настоящую истерику. Это было ужасно. И Ник был полон решимости положить этому конец.

Помню, как после поступления на службу он пришёл домой высокий и располневший от гордости. Мама разрыдалась.

— Я так горжусь тобой, Ники, — прохрипела она. Она заключила Ника в свои удушающие объятия, а он выпучил на меня глаза — прямо как та скользкая змея. — Так. Тобой. Горжусь.

Вскоре после этого Ника направили в учебный центр на границе США и Мексики. Каждый вечер мы связывались по "голо", и он показывал нам позади себя освещённую Великую Американскую Стену. Это тоже было чертовски впечатляюще. Она тянулась вдоль всей границы — высотой более 15 метров в высоту, сделанная из огромных стальных балок и сетки сверху. Там также были колючая проволока и электрические кабели, которые, как я слышала, излучали разряд в 10 тысяч вольт, если подойти к ним слишком близко. Президент угрохал кучу денег на её постройку, и пограничный патруль круглосуточно охранял её, чтобы в США, наконец, все чувствовали себя в безопасности.

Ник обзавёлся новеньким автоматом АК-87 и сразу же попал в команду приятелей с такими же куртками пограничного патруля и боеприпасами. Его улыбка светилась даже через экран “голо”, и у меня всё зудело от ревности. Мне тоже хотелось в этом участвовать, но мне ещё не было 18 лет, поэтому я знала, что меня не возьмут. Это казалось несправедливым, особенно потому, что у всех этих иммигрантов дети работали, едва начинали ползать!

В общем, Ник рассказал нам, что он в восторге от того, что его отправили на передовую, и уже в первую неделю он участвовал в 30 захватах. Он надеялся, что к концу месяца их будет уже 50, и он получит специальный значок. Ему удалось посетить огромный трудовой лагерь, который строился в пустыне Сонора. Именно здесь нелегалы выплачивали свои долги перед обществом, таская камни и копая новые источники воды. Нику это нравилось. Он сказал, что пограничный патруль спасает не только Америку, но и весь мир.

Затем, примерно после двух месяцев обучения, Ник перестал связываться с нами. Он писал маме, что слишком занят работой, чтобы с нами общаться, и мама сказала, что, конечно, но было ясно, что она злится. Она всегда любила Ника больше всех. И снова, как сказала мама, нас разлучают эти грязные иммигранты.

После этого всё закрутилось и завертелось. За неделю до моего выпускного вечера какая-то девушка-мексиканка подорвалась у Стены, и правительство учредило новый полк под названием Силы Депортации. Стоял май 2032 года, так что мне по-прежнему было всего 16 лет, но в СД начали набирать всех от 15 и старше для помощи в рейдах и захватах. Я такая: "Блин, вот и на моей улице праздник!" — и сказала маме, что тоже записываюсь. Та лишь пожала плечами и сказала:

— Хорошо.

Ни празднования, ни "я так тобой горжусь" — просто мама велела мне не набивать лишнего в спортивную сумку и отправила меня перед отъездом в магаз за муравьиными ловушками и сигаретами. А 9-летний брат Гэвин издевался надо мной, когда упражнялся со своим пневматическим пистолетом под навесом. Он злился на нас с Ником, что мы уже достаточно взрослые, а он застрял дома с мамой, поэтому злился на весь мир. Вместо того чтобы поздравить меня, он плюнул в воздух, а затем показал мне, что может выстрелом разорвать плевок на части.

Честно говоря, я была рада присоединиться к движухе, но мне также просто хотелось слиться из Дезерт-Хиллз как можно дальше от Гэвина и мамы.

Меня отправляли в учебку СД у Стены, что я восприняла как большую честь и пришла в восторг. Прежде чем я отправилась с другими новобранцами, мама заключила меня в свои редкие объятия. Я думала, что она скажет что-нибудь неопределённо доброе или сентиментальное. Ха! В 14:00 от неё воняло солодовым ликёром.

— Смотри у меня, — прошептала она мне на ухо. — Держи ноги вместе и не делай глупостей.

Мне до сих пор интересно, знала ли она, каким будет учебка. Если бы она только знала, от скольких накачанных грудей и щетинистых бород мне придётся отбиваться. Сколько раз мне приходилось доказывать свою состоятельность в стрельбе по мишеням или выносливость в предрассветных забегах по горам. Всякий раз, когда я пыталась связаться по "голо" с ней и с Гэвом, мама казалась раздражённой и нетерпеливой. Судя по кругам вокруг её глаз, она снова запила. Но, конечно, у меня не было возможности поговорить с ней об этом или спросить, что её беспокоит. Она смотрела куда-то за экран или засыпала меня вопросами о том, сколько раз я видела Ника или ловила ли я каких-нибудь нелегалов голыми руками, чего пока не было.

По иронии судьбы, единственный раз, когда я видела Ника, я получила задание в пустыне отлавливать караваны мигрантов и патрулировать точки проникновения вдоль Стены. Он в качестве "старшего брата" должен был учить нас ставить палатки, но это было чисто поржать, потому что он и правда мой старший брат и ни хрена меня ничему не научил. Смены в пустыне были жестокими: 72 часа с едва достаточным количеством воды для питья, тучи насекомых и скорпионов, безумные порывы ветра, которыми мне опрокидывало палатку, и эти пронзительные птицы, которые вечно тыкались в меня носом. У меня голова кружилась от жары и истощения. Мне буквально приходилось ходить вдоль Стены и докладывать о любых найденных проходах. Очевидно, эти койоты, занимающиеся контрабандой нелегалов, теперь умели взламывать и деактивировать отдельные участки Стены. Поступали также сообщения, что нелегалы протаранили где-то Стену автомобилями и угрожали сотрудникам СД всеми видами оружия.

Однако я ничего такого не видела. Было скучно и жарко, и меня укусила какая-то букашка, из-за которой я вся опухла. По возвращении с той первой смены я рассчитывала на горячий душ и хороший ночной сон. Думала, что, может быть, мне удастся прийти в себя в нашей учебке, оформить несколько постановлений о задержании, но всё оказалось в тысячу раз хуже.

В тот момент Стену заполонили толпы иммигрантов — новым ураганом или чем-то в этом роде к берегу прибило детей-сирот, которые плыли аж из Гватемалы. Тем временем Калифорния объявила, что собирается отделиться и стать своего рода государством-убежищем, что, вероятно, в либеральном понимании означало социалистическую коммуну.

Я такая сижу и думаю: ну, прекрасно. Калифорния явно не верит в защиту Америки, и я слышала, что они там только и делают, что выращивают и курят травку. Вскоре Президент объявил, что Америка без Калифорнии отныне будет называться Новая Американская Республика. У нас будет новый гимн и новый флаг, что было просто потрясно. А также на границе с Калифорнией будет ещё одна стена. Казалось, наметился прогресс. Мы объединялись в соответствии с видением Новой Американской Республики о том, как должна вести себя сверхдержава, и я была в восторге от мысли помочь строить новую стену вокруг Калифорнии. Да и вообще я неплохо управлялась с дрелью и умела заливать цемент.

Но вместо этого капитан-инструктор спросил, не могу ли я развернуться и снова отправиться в пустыню ещё на 72 часа. Были сообщения, что нелегалы пытаются прорваться к Эль-Пасо или нырнуть в то, что осталось от Рио-Гранде. В общем, уровень жести зашкаливал.

Так что в итоге я целую неделю проторчала в пустыне без ничего, кроме пары банок адреналинового напитка, вяленой говядины и жевательной резинки. Я почти не спала. У меня чесалось всё тело. Песок был в ушах, носу, глазах. Это была определённо худшая неделя в моей жизни. До сих пор не могу вспоминать об этом без того, чтобы не задыхаться и не скрипеть зубами, задаваясь вопросами: почему, как, что?

Вот что я помню о той неделе: я уже, может быть, третий день сидела в полном одиночестве в пустыне Сонора. То есть, в радиусе десяти миль имелись и другие подразделения СД, но единственные приказы, которые я получила, гласили "Будь начеку!" и "Вызывай подкрепление только в экстренных ситуациях".

Я понятия не имела, как может выглядеть экстренная ситуация. Мне выкапывать нелегалов, как зарытые сокровища? Не отрываться от зум-объектива 24 часа в сутки? Я был почти уверена, что меня отправили туда в одиночку, потому что это было относительно спокойный район, а в отчётах беспилотников говорилось, что силам СД лучше смотреть за водными переправами, чем там.

Однако беспилотники явно не засекли Уолтера Виннеката.

Вряд ли это его настоящее имя — просто оно всплыло, когда я отсканировала его идентификационный чип. Это такие маленькие штучки у каждого в запястье, которые показывают ваш идентификационный номер, место рождения, группу крови, историю болезни и так далее, и тому подобное. По чипам мы выясняли, кто на самом деле гражданин США, а кто нелегал. Так было до тех пор, пока нелегалы не начали покупать поддельные чипы и пытаться обмануть систему.

Чип "Уолтера" также показал, что ему 23 года, в чём я сильно сомневалась, учитывая седые волосы, торчащие у него из-под бровей, и морщины, покрывающие его обветренное лицо. Я долго рассматривала его с фонариком, когда он перестал дышать. У него на шее на шнурке висел кусочек бирюзы, а в кармане джинсов лежал номер телефона, нацарапанный на листке бумаги. Также на правом плече я увидела татуировку с надписью "АНЖЕЛИКА", выведенную причудливым шрифтом. Не знаю, была ли это его жена, дочь или кто-то ещё. Да и вообще я без понятия, кем он был на самом деле. Просто посреди ночи, когда стояла кромешная тьма, я услышала шорох позади своей палатки.

Ошибка номер один — в палатке нельзя было закрывать глаза, но я 4 дня простояла на ногах, и уже не держалась.

Да, меня это не оправдывает.