Читаем Расколы и припевы онлайн бесплатно

Куинн

— Похороны в субботу.

Я кивнула.

— Я знаю, ты занята, но если бы ты смогла прийти, твой отец… Я знаю, он был бы признателен за поддержку.

За дверью моей гримерки раздался глухой рев. Раздались аплодисменты и крики. Пол вибрировал от топота ног. Должно быть, последнее выступление на разогреве, потому что толпа бесновалась. Стадион бесновался, когда на сцену выходили «Хаш Нот».

— Куинн, ты здесь?

Я прочистила горло, смаргивая навернувшиеся слезы.

— Я здесь. Прости.

— Ты приедешь?

За девять лет моя мать ни разу не просила меня вернуться в Монтану. Не на Рождество. Не на дни рождения. Не на свадьбы. Неужели ей было так же трудно задавать этот вопрос, как мне — ответить?

— Да, — выдавил я из себя. — Я буду там. Завтра.

В трубке прозвучало ее облегчение.

— Спасибо.

— Конечно. Мне нужно идти. — Я повесила трубку, не дожидаясь, пока она попрощается, затем встала с дивана и подошла к зеркалу, чтобы убедиться, что мои слезы не размазали подводку и тушь для ресниц.

В дверь постучали кулаком.

— Куинн, пять минут.

Слава богу. Мне нужно было убраться к чертовой матери из этой комнаты и забыть об этом телефонном звонке.

Я допила остатки водки с тоником и нанесла еще один слой красной помады, затем оглядела комнату в поисках барабанных палочек. Они были со мной почти везде — Джонас дразнил меня, что они служат мне защитой, — и раньше я клала их на стол. Вот только сейчас на нем не было ничего, кроме тарелки с недоеденной едой. На диване палочек тоже не было. Единственный раз, когда я выходила из гримерки, это когда ходила за коктейлем и сэндвичем.

Кто, черт возьми, вломился в мою гримерку и забрал их? Я подошла к двери и распахнула ее, позволяя ярости разогнать боль в моем сердце.

— Где мои палочки? — крикнула я в коридор. — Тот, кто их забрал, будет уволен.

Невысокий лысеющий мужчина появился из-за двери, за которой он стоял. Он был новичком в команде, его наняли всего две недели назад. Его щеки раскраснелись, когда он протянул руку с моими палочками в своей потной ладони.

— О, э-э… вот.

Я вырвала их у него из рук.

— Почему ты был в моей гримерке?

Его лицо побледнело.

Ага. Уволен.

Я не допускала мужчин в свою гримерку. Среди команды был широко известен тот факт, что, если вы не входите в очень короткий список исключений, в мою гримерку не допускаются люди с пенисом.

Это правило существовало не всегда, но после череды неприятных событий оно стало обязательным.

Однажды я вернулась в свою гримерную и обнаружила мужчину в центре комнаты, в джинсах и белых трусах, собранных на лодыжках, пока он демонстрировал мне свой стручок. Как-то раз я пришла и обнаружила двух женщин, целующихся на моем диване — они приняли мою гримерку за гримерную Никсона.

Последней каплей стало то, что случилось три года назад. Я промокла до нитки после концерта и отчаянно пыталась избавиться от пропотевшей одежды. После часовой игры на барабанах при ярком освещении с меня обычно прямо лилось. Я сняла джинсы и майку, оставшись в одних трусиках и лифчике, и потянулась за сумкой, которую брала с собой на каждое шоу. Когда я открыла сумку, чтобы достать запасную одежду, то обнаружила, что она вся в сперме.

Так что больше никаких мужчин — низеньких, высоких, лысых или волосатых.

— П-простите, — пробормотал Коротышка. — Я подумал, что подержу их для вас.

Следом за ним по коридору промчался мой тур-менеджер Итан, с широко раскрытыми глазами, бормоча извинения. Итан был миротворцем, но он не спасет Коротышку.

В некотором смысле, я была рада, что этот парень пробрался в мою гримерку и взял мои палочки. Мне нужна была цель, куда-то направить бушующее горе, прежде чем оно поставит меня на колени, и у этого придурка на лбу была мишень.

Мне почти стало его жаль.

— Ты хотел подержать их для меня? — Я помахала рукой, держащей палочки Зилджиана (прим. ред.: Барабанные палочки Зилджиан — это барабанные палочки, которые производит компания Зилджиан. Она предлагает широкий ассортимент палочек для разных жанров музыки: джаза, рока, поп-музыки и классической музыки). Команда суетилась вокруг нас, держась подальше, готовясь сменить конфигурацию сцены. — Ты тоже собирался подержать «Уорика» (прим. ред.: Уорик — немецкая компания по производству музыкальных инструментов, в частности бас-гитар) Джонаса? Или «Фэндер» (прим. ред.: Фэндер — американская компания, производящая электрические и акустические гитары) Никсона? В этом сегодня заключается твоя работа? Держать вещи для группы?

— Я, э-э-э…

— Пошел ты, урод. — Я ткнула его палочками в нос. — Убирайся нахрен с глаз моих долой, пока я не использовала твою голову в качестве ловушки.

— Куинн. — Итан подошел ко мне и обнял за плечи. Он слегка сжал меня, затем развернул и подтолкнул в раздевалку. — Почему бы тебе не закончить подготовку?

За своей спиной я услышала, как Коротышка пробормотал:

— Сука.

То есть женщина является сукой, потому что не спускает с рук мужчине дерьмовое поведение? Если бы на моем месте был парень, Коротышка, во-первых, не осмелился бы войти в раздевалку.

— Он уволен, Итан, — бросила я через плечо.

— Я позабочусь об этом.

Я пинком закрыла дверь и глубоко вздохнула.

Черт возьми, почему наш тур заканчивается? Почему сегодняшний вечер последний? Что мне действительно было нужно, так это плотный график поездок и концертов, чтобы поездка в Монтану на похороны была невозможна.

Вот только на этот раз не было никаких оправданий. Этого прощания было не избежать, и в глубине души я знала, что возненавижу себя, если попытаюсь.

Каким-то образом я найду в себе мужество.

Слезы подступили снова, и я крепко зажмурилась. Почему я не выпила еще водки?

После концерта в Бостоне я планировала вернуться домой в Сиэтл и писать музыку. Летний тур закончился, и у нас не было никаких планов на ближайший месяц. Только теперь вместо Вашингтона я полечу в Монтану.

К Нэн.

Моя любимая бабушка, с которой я разговаривала в понедельник, умерла прошлой ночью во сне.

— Тук. Тук. — Дверь приоткрылась, и Итан просунул голову внутрь. — Ты готова?

— Готова. — Я сжала свои палочки в руке, черпая силу в гладком дереве. Затем я последовала за ним и пробралась сквозь толпу людей.

Аплодисменты толпы становились громче с каждым шагом к сцене. Никсон и Джонас уже ждали. Никс подпрыгивал на ногах и разминал шею. Джонас что-то шептал на ухо своей невесте Кире, заставляя ее смеяться.

— Ты в порядке? — спросил Итан, провожая меня к ним.

— Планы на завтра изменились. Я не собираюсь в Сиэтл. Ты можешь организовать мою поездку в Бозмен, штат Монтана?

— Эм… конечно. — Он кивнул, и замешательство отразилось на его лице.

За все годы, что Итан был нашим тур-менеджером, ему ни разу не приходилось устраивать мне в перерывах между концертами поездку в дом моего детства. Потому что с тех пор, как я уехала оттуда в восемнадцать лет, я ни разу не возвращалась.

— Я хочу уехать завтра ранним утром.

— Куинн, ты…

Я подняла руку.

— Не сейчас.

— Вот и она. — Никсон улыбнулся, когда я приблизилась, его волнение было ощутимым. Как и я, он жил ради этих шоу. Он жил ради кайфа и адреналина. Он жил, чтобы оставить все это на сцене и позволить публике увлечь нас на следующий час.

Джонас тоже улыбнулся, но улыбка погасла, когда он увидел мое лицо.

— Ты в порядке?

Там, где Итан был миротворцем, а Никсон — артистом, Джонас был наблюдателем. По умолчанию он был назначен лидером. Когда мы с Никсоном не хотели что-то решать, например, произносить речь в честь вручения «Грэмми» или нанимать нового клавишника, Джонас был рядом и всегда готов был вмешаться.

Возможно, мы слишком полагались на него. Возможно, причина, по которой в последнее время было так трудно писать новую музыку, заключалась в том, что я больше не была уверена в своей роли.

Барабанщица? Автор? Женщина?

Сука?

Чертов голос Коротышки не выходил у меня из головы.

— Какой-то парень из команды зашел в мою гримерку и взял мои палочки. Он «держал их» для меня.

Пусть лучше думают, что я расстроилась из-за этого. Итан не станет задавать вопросов о моей завтрашней поездке, но Джонас и Никсон станут.

— Он уволен. — Джонас посмотрел на Итана, который поднял руку.

— Все уже сделано.

— Удачи вам, ребята. — Кира еще раз поцеловала Джонаса и помахала Никсону. Она была немного менее дружелюбна по отношению ко мне — моя вина, а не ее, — но она улыбнулась.

Я не очень-то приняла ее, когда она сошлась с Джонасом. Я была настороже, и не просто так. Его вкусы в отношении женщин до Киры вызывали отвращение.

— Спасибо, Кира. — Я одарила ее самой теплой улыбкой, на которую была способна, прежде чем они с Итаном ускользнули, чтобы посмотреть шоу.

Джонас протянул мне одну руку, а Никсону — другую. Взявшись за руки, мы встали плечом к плечу в круг.

Это был ритуал, который мы начали выполнять много лет назад. Я не могла точно вспомнить, когда и как это началось, но теперь это было то, чего нам не хватало. Это было так же важно для выступления, как моя ударная установка и их гитары. Мы стояли рядом, закрыв глаза и не произнося ни слова, слившись на мгновение, прежде чем выйти на сцену.

Затем Джонас сжал мою руку, давая понять, что пора.

Поехали!

Я отпустила их руки и, расправив плечи и крепко сжав палочки, прошла мимо них на темную сцену. Меня захлестнули радостные возгласы. Скандирование «Хаш Нот», «Хаш Нот», «Хаш нот» проникло в мои кости. Я направилась прямо к своему инструменту, села на табурет и поставила ногу на бас-барабан.

Бум.

Толпа обезумела.

Никсон вышел на сцену, и тысячи камер засверкали огнями.

Бум.

Джонас шагнул к микрофону.

— Привет, Бостон!

Крики были оглушительными.

Бум.

А потом мы дали волю чувствам.

Ритм моих барабанов поглотил меня. Я погрузилась в музыку и позволила ей заглушить боль. Я играла так, словно мое сердце не было разбито, и притворялась, что женщина, которая поддерживала меня издалека последние девять лет, хлопает в первом ряду.

Сегодня вечером я была барабанщицей, отмеченной наградами. Золотые палочки.

Завтра я буду Куинн Монтгомери.

Завтра у меня не будет другого выбора, кроме как отправиться домой.

— Что ты здесь делаешь?

Никсон пожал плечами со своего места в нашем самолете. Его глаза были скрыты солнечными очками, и на нем была та же одежда, в которую он переоделся после вчерашнего шоу.

— Слышал, ты собираешься в путешествие. Подумал, что я присоединюсь.

— Ты вообще еще не ложился? — Я подошла к его креслу и сняла очки с его лица, и вид его остекленевших глаз заставил меня съежиться. — Никс…

— Тихо. — Он взял у меня из рук солнцезащитные очки и снова надел их на лицо. — После дневного сна.

Я нахмурилась и плюхнулась на сиденье напротив. Его вечеринки выходили из-под контроля.

Официантка вышла из кухни с бокалом «Кровавой Мэри».

— Вот, пожалуйста, Никс.

Уже называет его по имени? Эта девушка не теряла времени даром.

— Я хочу апельсиновый сок, — сделала заказ я, привлекая ее внимание. — И стакан воды, безо льда. И чашку кофе.

— Я могу предложить вам что-нибудь еще? — спросила она, адресуя свой вопрос Никсону, а не мне.

Он с усмешкой отмахнулся от нее.

— Даже не думай тащить ее в спальню, — сказала я, когда она отошла за пределы слышимости. — Она, наверное, уже продырявила презерватив.

Никсон усмехнулся.

— Ты такая циничная сегодня утром.

— Полезная, но никак не циничная. Подумай о том, скольких шлюх я отпугнула своим колючим отношением. Подумай о том, сколько «случайных» беременностей я помогла тебе избежать. Мог бы и спасибо сказать.

Он рассмеялся, потягивая свой напиток.

— Итак, куда мы летим?

— Я полагаю, Итан сказал тебе, раз ты сидишь здесь.

— Хорошо, давай я перефразирую. Почему мы летим в Монтану? Ты никогда не бываешь дома.

Я смотрела в окно, наблюдая, как наземная команда жестикулирует нашим пилотам.

— Нэн умерла.

Произнесение этих слов было подобно удару молота в мою грудь, и каждая капля моих сил ушла на то, чтобы сдержать слезы.

— Черт. — Никсон протянул руку через проход, и его пальцы сомкнулись на моем предплечье. — Мне жаль, Куинн. Мне очень, очень жаль. Почему ты ничего не сказала? Мы могли бы отменить вчерашнее шоу.

— Мне это было нужно. — Никс, как никто другой, понял бы необходимость спрятаться где-нибудь на час, чтобы избежать реальности.

— Что я могу сделать?

— Не трахайся со стюардессой, пока не высадишь меня.

Он усмехнулся.

— Будет сделано. Что-нибудь еще?

— Помоги мне написать песню для нее. Для Нэн, — прошептала я.

— Принято. — Он сжал мою руку, затем опустил, когда служащая вернулась с моими напитками. Она поставила их на столик, оставив нас расслабляться в роскошных кожаных креслах, пока пилот возвращался, чтобы поприветствовать нас и подтвердить расписание.

Когда он скрылся в кабине пилотов, я надела наушники и закрыла глаза, прислушиваясь к тишине, пока мы готовились к вылету. Никсон воспринял это как сигнал, что я не хочу разговаривать, и поглубже устроился в своем кресле. Он захрапел еще до того, как мы поднялись в воздух и взмыли над облаками.

А я летела домой, страшась возвращения, которое откладывала почти десять лет.

В последний раз я видела Нэн или кого-либо из членов моей семьи девять лет назад. Я ушла из дома в восемнадцать, готовая вырваться на свободу и осуществить свои мечты. Первый год был самым трудным, но потом я нашла Джонаса и Никсона, и наша группа стала моей временной семьей. С каждым годом мне становилось все легче и легче держаться подальше от Монтаны. Было все легче избегать прошлого.

Вот только этот легкий выход из положения оказался еще и путем труса. Я упустила шанс попрощаться с Нэн.

Она больше не будет звонить мне по понедельникам. На мой день рождения по почте больше не будут приходить открытки с двадцатидолларовой купюрой. Нэн не будет больше хвастаться на занятиях по аквааэробике, что ее знаменитая внучка выиграла приз зрительских симпатий, а потом звонить мне и рассказывать, чем именно она похвасталась.

На глаза навернулись слезы, когда в окно хлынул солнечный свет. Я сморгнула их, чтобы не расплакаться, пока стюардесса следила за нами, ожидая, когда Никсон проснется. Я включила музыку и сделала звук таким громким, что было почти больно. Затем я притопнула ногой, подбирая темп. Мои пальцы забарабанили по подлокотникам кресла.

Я погрузилась в ритм, как и прошлой ночью, только это был чужой ритм.

В тот момент мой собственный талант казался хрупким, как стекло, которое может разбиться, если я ударю по нему слишком сильно. Я ходила на цыпочках вокруг своего таланта, избегая его, потому что в последнее время сомневалась в своей способности создать что-то новое.

Этот творческий барьер давил на меня.

Углубляющаяся любовь Никсона к кокаину, алкоголю и любым другим веществам, которые он вводил в свой организм, в последнее время также препятствовала его творческому росту.