Читаем Жарынь онлайн бесплатно
Ни сам он, ни люди еще не знали, что станет делать его мать, сидевшая на земле и воздевшая руки к ноябрьскому небу. С тех пор как она далеким летом уехала с мужем в Тополку, ее не видели в Янице. Порожденная страхом смерти, в ней жила ненависть ко всему крепкому, здоровому. Стоило жестокой болезни поразить человека, как черная весть тут же долетала до ее ушей. А когда не было худых болезней, она их выдумывала и со злостью в запавших глазах сеяла ужасные слухи. Сельчане посмеивались над ней, и она, догадавшись, что от злорадства толку мало, начала по три раза в день проливать слезы — всегда находились причины. Ее излюбленным страданием стала ревность к Треплу. Но ни одна баба не смотрела на Трепла, да и сам он не заглядывался на чужие окна нечистым оком. А жена пилила его, обзывала бабником. Трепло, обиженный тем, что оказался без вины виноват, заявлял, что сборщица винограда, нарисованная на календаре за 1939 год, засиженном мухами, красивая баба, и Йордана с удовольствием заливалась слезами. Треплу надоело препираться с ней по пустякам. Тогда Йордана внезапно внушила себе, что умрет через год, на Лазаров день. Она не проявляла ни гнева, ни отчаяния, как это бываете человеком перед лицом смерти. Весело приготовила все нужное для похорон: триста полотенец, двести передников, ворох рубах, носков, — поминальные дары, которых хватило бы на две свадьбы; выбрала барана, заплатила за него вперед да еще сунула лев-другой чабану, чтобы мясо получилось не постным и не жирным; наняла все три духовых оркестра в Елхово и выбрала место на кладбище в Янице рядом со своим первым мужем Михо. Но как только они с Треплом зажили вдвоем в Тополке, ей тут же расхотелось умирать: она видела, что земля расцветает, возделанная людьми, которые приезжали в село на машинах пахать нивы и потом возвращались в Яницу; видела, как ее муж, наряженный в новый синий картуз, царственно опершись на костыль, встречает у околицы тех земляков, которые на большие праздники приезжали в уцелевшие старые дома, постоянным напутствием: мужья и жены, любите и почитайте друг друга; как в село во все времена года прибывают пионеры, студенты, туристы и отпускники. Тогда она чуть не каждую ночь начала видеть во сне Андона: он лежит на больничном столе весь в гипсе, маленький, как спичечная коробка, глаза у него вроде бы и живые, но немые и остывшие. Йордане не сиделось дома, она взяла на себя уборку столовой, магазина, уход за коровами, овцами, козами, курами, двумя собаками, общественным конем, передком телеги, ржавой косой, двумя лущилками и веялкой, покинутыми старыми хозяевами. Она ходила по селу и причитала:
— Андо-о-он, где ты, Андо-о-он, приезжай, сынок, к маме-е-е-е!
Сын стал заезжать в Тополку, и старуха не знала, как ему угодить. Страшный сон мучил ее реже, и стоило ей ночью увидеть сына в гипсе крохотным, как плод в утробе, она ночью отправлялась пешком в Яницу, будила Андона, прижимала его голову к груди. Андон привык к ее ласкам, в их жарком тепле потихоньку-полегоньку таяла ненависть к отцу, вдвоем с матерью по субботам он ходил к нему на могилу.
Йордана, сидя на земле, смотрела то на Андона, то на толпу.
— Простите ему, — простонала внезапно она. — Мало ласки видел он на свете.
Голос замер у нее в горле. Платок сбился на затылок. Передние ряды видели ее всю, задним же видны были только ее руки — голые и молодые, как у девушки, обрамленные синими рукавами.
— Мама, мама, — крикнул Андон покаянным голосом, подошел к Йордане и поправил сбившийся платок.
Она поднялась и неожиданно громким голосом сказала:
— Заплачь, заплачь! Тебе полегчает. Идем к реке, увидишь воду, слезы сами потекут!
Она потянула его к Бандерице, и он послушался ее. Люди, смутившись, побрели к Зеленому холму.
Никола Керанов и Маджурин смотрели с высоты то на людей, идущих к селу, то на Милку за деревьями, то на Андона и его мать, сидевших на берегу Бандерицы.
— Удалось, — сказал Керанов и закурил.
— Как думаешь, Кольо, Андон выдюжит? — спросил Маджурин.
— Он не чувствует никакой боли, — ответил Керанов.
— Боль, — отозвался Маджурин, — настолько сильна, что он и впрямь сейчас ее не чувствует. Но через месяц она может его уничтожить.
— Что делать, Маджур?
— Дай сигарету.
Маджурин взял в рот сигарету, Керанов зажег спичку, но Маджурин дунул на нее.
— Дай от своего огня, губа к губе, душа к душе, — сказал он.
— Понимаю, — сказал Керанов. — Человек может вынести поражение, если уверен, что найдет поддержку. Иди в село, посмотри, все ли там как надо, и возвращайтесь.
