Читаем Жарынь онлайн бесплатно
«Рано или поздно? Сейчас неразумно задавать этот вопрос. Я остался здесь со своими шестью форелями, и расплата пришла ко мне, как я ни старался отдалить ее», — сказал он себе, стоя неподвижно в синем квадрате двери. Керанов смерил взглядом расстояние между дверью и сценой, оно показалось ему таким обширным, что голова закружилась. «Но я пройду его, я должен», — подумал он и догадался, что неуверенность его — из-за повисших плеч. «Я выдержу!» Он пошел к сцене, придавленный невыносимым бременем смерти своего прапрадеда, под громкий кашель пистоля, всадившего предку пулю под лопатку, того самого прадеда, который так безмерно радовался тому, что его сын кончил курс наук в Вене и стал ученым человеком, врачом; под бременем смерти деда, оглашаемой нетерпеливым звоном виноградарских ножниц, с теплым хрустом погрузившихся в его живот; смерти отца — лучшего в свое время механика мельничных машин, — озаренной холодным блеском короткого кинжала, коварно сверкнувшего из-за угла мельницы и всаженного в спину. Керанов шел по проходу-просеке через зал, и сотни глаз смотрели на него. Он расправлял плечи и заставлял себя думать о том, как найти выход, что сделать для массового разведения форели в верхнем течении Бандерицы. «Я прожил пятьдесят лет на этой земле. Грешная и доблестная жизнь, я любил тебя и боролся за тебя. Ты меня будешь судить или я тебя?» — думал он в такт своим шагам. На плечах его лежало бремя гибели Михо Кехайова и Ивана Куличева — Эмила, торжество посланцев в фуражках с широкими козырьками, позорная сытость истекших лет. «Я был то чересчур восторжен, то чересчур безгрешен, будто ангел, то жил беспутно, роскошествовал, и мое благосостояние многократно превышало благосостояние народа, от такой жизни попахивало отступничеством. Мог ли я быть другим и смогу ли, вернувшись назад, жить так, как хочу? Мне осталась последняя треть жизни. Смогу ли я быть ее хозяином».
Он сошел с прохода и начал искать среди сидящих в зале соседского мальчишку, чтобы послать его в городок Млекарско вдогонку жене, пусть ведет обратно мула, навьюченного двумя корзинами фруктов. Она уже, пожалуй, выехала на Новозагорское шоссе. Туда заезжали туристы-иностранцы, которые мимо Дервишского кургана направлялись на Стамбульское шоссе. Потом он снова вернулся на просеку, пролегающую через зал, и прикинул, что до сцены осталось метров двадцать, — это была самая огневая полоса между жизнью и смертью, на которой человек собирает в комок весь свой разум. Каждый шум в зале отдавался в его ушах взрывом артиллерийского снаряда. Рыб в реке всего шесть. Он их кормил, он не мог понять, почему они не размножаются. «Я ждал, а мысль моя дремала», — дал он себе отчет сейчас. Вызвал перед глазами реку, услышал ее шум и вдруг увидел, как рядом с прозрачной известковой водой по краям бегут желтые струи. Да, вода просачивается сквозь баритные пласты и убивает плод форели. Закуем берега в бетон и отведем живую воду в озеро. За несколько лет разведем столько рыбы, что запрудим ею весь юг. Никола Керанов услышал стук своих шагов по полу, увидел головку микрофона в скрещении двух лучей, упавших на трибуну, и, уцепившись за хвосты первых шести форелей, уверенно откашлялся, прочищая горло. Оно еще издавало ленивые звуки застоя, и он призвал на помощь свои старые порывы и терзания; они услышали его и погнали прочь сытое довольство.
Протекло уже полчаса последней трети жизни сельского инженера Николы Керанова. Он было собрался уже вести людей к Милке и Андону в долину, как в зал вошел цыган-козопас в ямурлуке и с дубиной через плечо. Как вестоносец самой судьбы, строгий и неподкупный, он пронесся между рядами легкими шагами человека, привыкшего карабкаться по скалам. Десятки рук принялись дергать его, но он не смущаясь дошел до сцены. Не откидывая капюшона, шепнул Керанову, что Андон Кехайов режет ветки в саду в долине. Сельчане, не расслышав слов цыгана, кинулись к дверям. Одни кричали, что Кехайов утопился в реке, другие — что повесился на старом вязе. И такая толчея началась у выхода: каждому не терпелось узнать истину — увидеть ее своими глазами в свете раннего утра.
