Читаем Жарынь онлайн бесплатно
Старый Отчев с изумлением поднял буйные брови: «Какие там задние ворота!» Двадцать лет назад ему сказали в окружном центре, что его освободят от должности только тогда, когда он сам принесет ключи от совета в партийный комитет. На юге не было человека, которому верили бы так, как ему, и многие считали, что он не выпустит бразды правления добровольно или же выберет для ухода неподходящий момент и опозорится. Семь лет спустя, после того как он вгонял ум в задние ворота — тогда этим даже Налбантов не погнушался, — в селе Кономладе решили строить центральную усадьбу. Старый Отчев входил во все мелочи. Однажды не подвезли цемент, он по телефону через городок решил связаться с окружным центром. Но на станции будто онемели, и старик, бросив глухую трубку, вскочил на мотоцикл и через пять минут прикатил в городок. Телефонистка, перегнувшись через подоконник, шушукалась с парнем, стоявшим на улице. Отчев галопом взбежал по лестнице и с ходу вытянул девицу пару раз ремнем по мягкому месту. Все происшествие заняло около двадцати минут. Он ждал упреков или мрачной признательности, как в пору коллективизации, но как только он заводил речь о телефонистке, слышался смех или воцарялось молчание, и старик понял, что его власть кончилась на телефонном узле. Он ушел из совета и с тех пор бродил по югу и стрелял вредную живность. Его знали во всех селах. К нему липли невезучие люди. Он то пресекал клевету, то хлопотал о пенсиях для стариков, то сватал вдовцов и вдов. На юге поговаривали, что когда-нибудь воля старого Отчева сломится и, потеряв физическую силу, он возненавидит мир. Прожитые годы потеряют для него смысл, и он сто раз пожалеет, что не умер. Но старый Отчев не давал своей душе прозябать в лености. Он пристрастился ходить в суды. Отстаивал выпивох, нарушителей, просил уменьшить им наказание. Обследовал закуску: пара помидоров на литр вина — при такой слабой закуске провинившийся заслуживает снисхождения. Он считал, что корнем зла в распрях сыновей и отцов, свекровей и снох, соседей и сослуживцев может быть слабая закуска. Старый Отчев пошевелил крепкими плечами, сунул кулаки в карманы серых брюк, прошелся перед толпой и смело глянул на Андона Кехайова из-под умиротворенных бровей.
— Парень, — сказал он, — ответь мне, старому Отчеву, как на духу: ты хотел публично содрать шкуру с живодеров?
— Дед, — сказал Андон, — я хотел их разоблачить.
— Хорошо! Но мы тут не на собрании, не в парламенте, не на суде. Перед тобой просто толпа. Почему ты себе позволяешь самоуправство? Не знаешь болгарских законов?
— Они виноваты.
— Да, одной рукой драли шкуру, а другой лили мед в кувшины. Так мир скроен, что даже эдакие мошенники не могут только разрушать.
— Ты их оправдываешь!
— Ничуть. Они не хотят добра, как ты не хочешь зла.
Старый Отчев вернулся назад — он искал успокоения в самом себе, увидел среди сельчан козопаса, и лицо его мягко озарилось светом ноябрьского утра.
— Хасан, — сказал он, — забирай этих разбойников. Будешь им бригадиром.
— Я Асен, — заявил цыган.
— Когда успел сменить имя?
— Вчера вечером.
— Имя не имеет значения, национальность тоже.
— Говоришь, брать их в шоры, дед… Больно ненадежный народ!
— Бери, только никакого самоуправства, понял? Будут отвечать по закону!
— Разве я посмею их взять?
— А что тебе мешает?
— Да кто я такой? Ни деревенский, ни городской. Вот заведу себе корову, пяток овец, десяток коз, дворовую собаку, лягаша, охотничье ружье, десятка два кур, трех индеек, шесть гусей, коня, телегу, осла и мула.
— Многовато! За сколько времени?
— За год!
Цыган, который хотел за год стать крестьянином вместо тринадцати веков, взвалил на плечо свою дубинку, зашагал прочь, а перед ним потащились Асаров, Перо, Марчев, Танасков, Костелов и инженер Брукс.
Все шестеро, пристыженные, шагали впереди цыгана — тот был в драном ямурлуке, к поясу подвешена тыква-горлянка. Сельчане смотрели, как они пересекают тень у подножия холма, как взбираются вверх по склону, до их слуха долетело, как Марин Костелов, привыкший к наказаниям, в утешение дает им совет, что собак держать ни к чему. «Самое полезное, — доносился дребезжащий голос Марина, — завести по десятку цесарок. Один мой знакомый, проживающий в селе Бенковски Старозагорского округа, разводит эту птицу. Собака знай в тени лежит, а цесарка же и чужого во двор не впустит, и есть ее можно. А собака»… — тут все шестеро нырнули за гребень, последние слова Марина Костелова поглотила гора.
«Он надеется на чудо. Он еще не понял, что ему следует уйти. Я должен ему помочь… понять, что он поступит доблестно, если уйдет из сада», — подумал Никола Керанов, отведя глаза от Андона и оглядев толпу. Андон с ножницами в здоровой руке стоял среди первых рядов деревьев. Он ждал, что сельчане простят ему и пойдут с ним. А люди стояли все так же настороженно и недоверчиво позади старого Отчева, Петра Налбантова, Илии Булкина и Христо Маджурина. Керанов передернул плечами, стиснул зубы и пошел к деревьям, согнувшись под страшной тяжестью отступления, которую он хотел взвалить на Андона Кехайова.
