Читаем Жарынь онлайн бесплатно
По югу ходили легенды об улыбке Маджурина. Ему угрожала страшная смерть, но ее одолел смех, укорененный в его сердце. В хронике старичка Оклова отмечено, что это было в Балканскую войну. Наши погнали беев к морю, но те вскоре стали напирать к нашим границам. Болгарские войска оголили пограничный хребет на юге — там жили коренные сельчане и увалийцы, которым снились дали Фракии, откуда их изгнали. Им снились просторы между Тунджей, Марицей и Ардой с пунцовыми полосами татарника вдоль черных равнинных дорог; или какой-нибудь вяз, посаженный сырым утром; или крыши домов — по ним в летний день барабанит крупный дождь, как конские копыта. В район Искидяр вступили вражеские войска и подожгли три села. Огонь ветром перенесло в район Млечный путь. Впереди регулярной армии разбойничали с ножами и манлихерами черкесские банды. Мужики, вооружившись двустволками и старыми пистолетами, остались дома охранять имущество. А бабы, старики и дети потянулись через глубокий дол на Светиилийские холмы на телегах, груженных домашней утварью: кастрюлями, сковородками, мукой, кувшинами с водой. Остальной скарб — деревянный, глиняный и медный — был попрятан в колодцы. Караван в полной тишине тащился с паролем на Светиилийские холмы. В пути Христо Маджурин начал реветь во все горло. Бабы испугались, как бы на плач не нагрянули черкесы, стали его уговаривать. Да как уговоришь человека, которому всего восемь месяцев от роду? Бабы, не останавливая каравана, устроили сходку под предводительством бабки Карталки. До войны она с мужем, хлипким человечком, вечно обложенным горчичниками, и двумя незамужними дочерьми, плоскоглазыми, будто кто при рождении железной пятой наступил им на лицо, жили изгоями. Семья нищенствовала и была жива только благодаря бабке Карталке. Пугливая злость смотрела из ее красных глазок. Перед войной, когда наши поприжали бейское племя, бабы бросились грабить чужое добро. Одна потащила железные вилы, другая — медную посуду, третья — деревянную ступку для соли. А Карталка взвалила на спину зеркало величиной с дверь, приволокла его в Яницу и приставила к дереву перед общиной.
— Сучки, гляньте на себя! — сказала она бабам.
Испугавшись своих нечеловеческих лиц, те разбежались по домам, причитая:
— Милость в себе погубим грабежом, завтра не сможем ни детей любить, ни конец принять спокойно.
Голоса их сливались в один стон, который тысячелетиями облегчал муку деревянных сох и борон, бедствия войн, боль разлук и гибели людей, животных и растений. Теперь, при бегстве, бабка Карталка стала верховодить, и под ее командой бабы постановили:
— Бросить дитя!
Телеги поскрипывали в глубоких черных колеях. Мать, прижимая ребенка к груди, пыталась утихомирить его молоком, но дитя, привыкшее сосать под крышей дома или в тени дерева, не желало брать сосок и знай верещало среди скрипа колес и пыхтенья скота. Женщины, потеряв терпение, разъяренно закричали:
— Послушайся мудрого совета, брось его! Лучше ему одному умереть, чем всему каравану погибнуть!
Мать перекрестила ребенка, сунула ему в рот тряпку и положила в кустах. Там, будто в доме у очага, пела цикада. Бабы потащили мать к каравану. Но она, давясь слезами, вырвалась и по голосу цикады нашла ребенка под кустом. Трижды горемычная женщина бросала сына и трижды возвращалась к нему, пока вконец не потеряла голос. Тогда, обессилев от муки, она закрыла его своим телом:
— Убейте и меня!
Ненависть обуяла бабку Карталку, которая отстаивала закон. Она повернула скорбные глаза к бабам, и те поняли, как много злобы у нее в груди, поняли, что если она возьмет и их злобу, то совсем озвереет.
— Помирать, так всем умирать, — рассудила Карталка. — Человек — не кус мяса. Да будь он хоть полкуса. Купим себе избавление ценой смерти невинной души — завтра будем смотреть на мир кровавыми глазами.
Над караваном нависла смертная угроза. Тогда холодные женские сердца потеплели и смилостивились над младенцем. Они решили заставить его смеяться. Стоило ему зареветь посильнее, как баба Карталка брала его на руки и щекотала. Много времени прошло, пока нашли его щекотное место, возле пупа. Плач ребенка перешел в смех. Впереди в темноте уже маячили Светиилийские холмы. Полусонный ребенок взял грудь. А караван с паролем двигался в белой пене волов, вдоль гражданских патрулей, сидевших у буйных костров за околицами сел.
Пока у младенца искали щекотное место, он простудился и потом долго болел. Бабка Карталка зареклась:
— Пока его не вылечу, сама в землю не лягу. Не хочу постыдной смерти.
