Читаем Высота памяти 3 онлайн бесплатно

Глава 1 «Перед выездом»

Погоны пролежали в вещмешке с конца ноября, завёрнутые в газету, и газета за это время протёрлась на сгибах до дыр. Приказ был подписан, погоны выданы, а надеть их всё не выходило: то было не к месту, то не ко времени, то попросту не перед кем.

Четвёртого января в управлении армии меня посадили ждать в комнате с одним окном и печкой, которую топили сырыми дровами. Печка шипела и почти не грела, за стеной стучала машинка, останавливалась, возвращалась на два слова назад и стучала дальше, и через час стало ясно, что другого случая не будет.

— У вас иголки не найдётся? — спросил я писаря.

Он посмотрел сначала на мою гимнастёрку, потом на вещмешок под лавкой.

— Нитки только чёрные.

— Чёрные лучше.

Он принёс иголку, воткнутую в катушку, и вернулся к бумагам.

— Долго ждать?

— Как выйдет. Он с утра в третьей комнате.

— А что в третьей комнате?

— Бумаги.

— Кипяток есть?

— Был утром.

— А сейчас?

— А сейчас нет.

За час в комнату заглянули двое: сначала человек в валенках, потом — в сапогах. Оба на секунду остановились у печки, хотя грела она только себя.

Погоны были полевые, защитного сукна, с голубым кантом и бордовым просветом, и лежали ровно так, как их сложили в ноябре, — с одинаковым заломом посередине. По четыре звёздочки на каждом. Сукно ещё держало фабричную жёсткость: когда я приложил погон к плечу, он не лёг, а встал.

Старые я спорол и сунул в карман, не глядя. Шить в холоде долго: нитка тянется туго, узел уходит не туда, куда его ведут, и палец я проколол дважды — оба раза оттого, что торопился.

Гимнастёрку я надел уже с новыми. Воротник стоял колом, правый погон тёр шею при повороте головы, и я поймал себя на том, что поворачиваю её осторожнее, чем надо. Это должно было пройти дня за три.

Старший инспектор вошёл, когда я убирал иголку после второго.

— Не спешите, — сказал он. — У меня ещё три подписи.

Он сел напротив, положил на стол папку с тесёмками и стал развязывать их так, будто тесёмки и были главным делом этого дня.

— Готово? — спросил он, не поднимая головы.

— Готово.

— Встаньте.

Я встал. Он посмотрел не на погоны, а на воротник.

— Сидит криво.

— Перешью.

— Не надо. К вечеру сядет.

Я сел обратно. Он развернул папку к себе и достал оттуда полдесятка листов, из которых мне предназначались, судя по всему, два.

— Когда вы последний раз летали?

— Двенадцатого июля.

— Сорок третьего?

— Сорок третьего.

Он пометил что-то у себя и не стал спрашивать почему.

— Наступают, — сказал он. — Полки идут следом. Площадки меняют часто, садятся на то, что успели укатать, молодых вводят прямо там же. Вам туда.

— Что смотреть?

— Как взлетают. Как садятся. Как перебазируются. Как вводят молодых. И что при этом ломают.

— И всё?

— И спрашивать. И докладывать.

Он отложил карандаш.

— Молодой садится с перелётом. Третий раз подряд. Что делаете?

— Показываю.

— Нет.

— Показываю и объясняю.

— Нет.

Я подумал. За стеной машинка добралась до конца строки и звякнула.

— Спрашиваю, куда он смотрит на выравнивании.

— Теплее. Дальше?

— Дальше он сам скажет, что смотрит на капот.

— А кто ему это исправит?

— Тот, кто его выпускает.

— Вот, — сказал старший инспектор и снова взял карандаш. — И в докладе пишите, что видели. Не что думаете.

— Это всегда разное?

— Не всегда. Разницу видно сразу.

Он подровнял край листа ногтем.

— И вот что. Вам там покажут лучшее, что есть.

— Понимаю.

— Не понимаете. Лучшее показывают в первый день. Вы смотрите второй.

— А если и второй день подготовлен?

— Значит, у них есть лишний человек, чтобы это устраивать. Это тоже запишите.

— Сколько мне там быть?

— Пока есть что смотреть.

— А доклад когда?

— Когда будет что докладывать. Не раньше.

— А долго не наберётся?

— Значит, плохо смотрите.

Он вынул из папки лист и положил передо мной.

— Читайте.

— Про себя?

— Вслух.

— Зачем вслух?

— Затем, что через месяц вы скажете, что не читали.

Бумага была короткая, в четыре пункта, и написана человеком, который знал, где в таких бумагах остаются щели.

— «Наблюдать, присутствовать при разборах, задавать вопросы по существу, докладывать в управление».

— Дальше.

— «Правом отдавать распоряжения в проверяемых частях не наделяется».

— Дальше.

— «Приказ командира части не отменяет. Решение инженера о выпуске машины не отменяет. Лётчика от полётов не отстраняет».

— Ещё раз последнее.

— «Лётчика от полётов не отстраняет».

Он перевернул лист и подвинул обратно — расписаться. Чернила были жидкие, перо цепляло бумагу и оставляло за собой ворс.

— Командир не прав — тогда что? — спросил я.

— Увидите — запишете.

— Пока я пишу, они летают.

— Летают, — согласился он.

Печка за спиной хлопнула и осела. Писарь поднял голову и снова опустил.

— Вы думаете, вас взяли за то, что вы хорошо летаете?

— Нет.

— За что тогда?

— Не знаю.

— Вот и хорошо.

Он собрал листы в стопку и подровнял её о стол.

— Знающие приезжают и на третий день командуют вместо командира. Их слушают — первое время. Потом уезжают. А командир остаётся с людьми, которые видели, как его переспорил приезжий. — Он затянул тесёмку. — Второй раз его послушают не сразу.

— А если он делает не так?

— Спрашивайте так, чтобы он сам ответил.

— А если ответит неверно?

— Тогда у вас будет что записать, — сказал старший инспектор. — И это будет его ответ, а не ваш.

Тетрадь мне так и не вернули. Спрашивать о ней здесь было не у кого, и я не спросил.

— Летать мне у них дадут? — спросил я.

— Спросите у того, кто выпускает.

— То есть у командира.

— То есть у командира.

Он встал первым и застегнул шинель снизу вверх, через одну петлю, как застёгивают люди, которым весь день ходить по холодным коридорам.

— Транспорт ищите у комендатуры, сегодня будет попутная. И вот ещё. Своей машины у вас там не будет.

— А смотреть технику пилотирования чем?

— Глазами, — сказал он. — Пока — глазами.

Попутная нашлась к трём часам: полуторка с пустыми бочками и аэродромным имуществом, шедшая примерно туда же, куда и я. Шофёр был немолодой, в подшлемнике под шапкой, и первые километров десять молчал.

— Вам куда именно? — спросил он наконец.

— Вперёд.

— Всем вперёд.

Дорога шла на запад и была не дорогой, а тем, что от неё осталось после того, как по ней прошли все. Днём подтаивало, колея расползалась чёрной кашей, к ночи схватывалось, и тогда машину било о застывшие гребни так, что бочки в кузове начинали разговаривать между собой.

К вечеру нас третий раз согнали на обочину. Сначала прошла пехота — долго, молча, растянувшись так, что головы колонны я не видел. Потом тягачи с пушками. Потом опять пехота.

Регулировщица стояла на перекрёстке в полушубке не по росту и держала флажок так, будто он был тяжёлый.

— Стоять.

— Мы час стоим.

— Значит, ещё постоите.

Шофёр заглушил мотор и полез за кисетом.

— Вот так и живём, — сказал он мне. — Пехоту пропусти. Пушки пропусти. Снаряды пропусти. Мы всегда последние.

— А везёшь что?

— Бочки.

— Пустые?

— Пустые.

— Куда?

— Туда, где полные. — Он подумал. — Если полные ещё там.

Мимо прошла ещё одна колонна, и по тому, как шли последние ряды, было видно, что идут они не первые сутки. Обратно, в нашу сторону, тянулись порожние машины и одна санитарная.

Над дорогой, высоко и молча, прошли на запад два истребителя. Я проводил их взглядом дольше, чем следовало. Шли они оттуда, откуда мы выехали днём.

— Наши? — спросил шофёр.

— Наши.

— Далеко им.

— Далеко, — сказал я.

— А вы сами лётчик?

— Лётчик.

— А едете на машине.

— Еду на машине.

— Ну да. Сейчас все едут. — Он объехал воронку по краю и добавил: — Пока дорогу не дадут, все и будут ехать.

Объяснять, почему еду я, не пришлось. Он не спросил.

Ближе к сумеркам мы прошли мимо стоянки на обочине: машин полтора десятка, съехавших с дороги в поле и вставших там ровно, в два ряда. Бочки, ящики, свёрнутые палатки, две кухни.

— Это чьи?

— Аэродромные.

— Давно стоят?

— Со вчера. Или с позавчера.

— Чего ждут?

— Дороги.

Мы проехали, и километра два я ещё оглядывался. Стоянка не двигалась.

Пехота меряла путь ногами и шла. Бензин мерил его очередью на перекрёстках.

К переправе подошли уже в темноте. Мост был низкий, настил на нём чинили, и перед ним в два ряда стояли машины — с людьми, с ящиками, с сеном.

— Тут до утра, — сказал шофёр.

— А левый ряд?

— Левый — очередь.

— А наш?

— Наш тоже очередь. Только другая.

Он вылез, прошёл вдоль борта и ладонью проверил крайние бочки: не сдвинулись ли в дороге. Впереди кто-то спорил с сапёром, и по голосу было слышно, что спорит давно и без всякой надежды.

Ночевали в деревне, от которой остались печи и три уцелевших хаты. В хате топили, на полу спали вповалку, и у порога два шофёра делили махорку и спорили, не глядя друг на друга.

— Через мост до утра не пустят.

— Пустят. Я вчера прошёл.

— Ты пустой шёл.

— Я гружёный шёл.

— Ты бочки вёз. Бочки — это пустой.

— Скажи это старшине.

— Старшине я и не такое говорил.

— И что?

— И ничего. Стою тут с тобой.

— А везёшь чего?

— Бочки.

— Опять бочки.

— Опять.

— Их бы уже налить.

— Их бы сперва довезти.

Кто-то с середины пола попросил их замолчать. Они замолчали и через минуту начали снова, тише.

Перед сном я вышел во двор. Небо было закрыто наглухо, снег не шёл, с крыши капало в темноту, и капли считались сами собой. Далеко на западе били редко — так далеко, что каждый удар приходил отдельно, без второго.

Я лежал у стены и слушал, пока не уснул.

К утру подморозило, колея встала твёрдой, и ехали мы быстрее, чем накануне. За первым же поворотом стояла поперёк канавы машина с бочками — задними колёсами в воде, передними в глине. Её тянули трактором, и трактор буксовал сам.

— Второй день её тянут, — сказал шофёр, объезжая по полю. — Вчера тоже тянули.

— А те, кто впереди?

— Те уже под Новым годом были впереди. Их не догонишь.

* * *

Пятого января, часам к пяти, площадка открылась сразу, без предупреждения: поле за перелеском, укатанная полоса вдоль опушки, машины под ветками. Дым от землянок шёл низко и стелился.

Я слез у крайней землянки. Шофёр развернулся и уехал, не прощаясь.

Дежурный вышел не сразу. Ушанка была завязана под подбородком.

— Вам кого?

— Вас.

— Меня зачем?

— Соколов. Инспектор по технике пилотирования. Из управления армии.

Он взял предписание. Читал долго, придерживая пальцем строку.

— По вас распоряжений не было.

— Теперь есть.

— Предписание — это не распоряжение.

— Читайте до конца.

Он дочитал и вернул бумагу.

— Вас сколько?

— Один.

— А обычно сколько?

— Не знаю. Я в первый раз.

Он посмотрел на мои погоны. Ничего не сказал.

— Машину мне выделят? — спросил я.

— Какую машину?

— Любую исправную.

— Свободных исправных нет.

— А неисправные?

— Неисправных хватает. Только они не летают.

Ветер тянул с поля, и по полосе несло снежную крупу. У опушки завели мотор, погоняли и заглушили.

— Кто у вас решает по вылетам?

— Командир.

— А допуск?

— Тоже командир.

— У меня написано, что я инспектор.

— А у меня написано, кого выпускать, — сказал дежурный. — Вас там нет.

— А кто у вас за технику пилотирования отвечает?

— Все.

— Значит, никто.

— Значит, командир.

— Когда командир будет?

— Утром. Он на вылете.

Я сложил предписание вчетверо и убрал во внутренний карман.

Пока не стемнело, я прошёл вдоль полосы. Шёл по краю, не выходя на укатанное. Грунт держал. Ближе к дальнему концу под настом пошла мякоть, и нога проваливалась на палец. Метров сорок такой мякоти. Потом опять твёрдо.

У опушки, под ветками, работали у машины двое. Один стоял на стремянке, второй подавал снизу.

— Долго ещё?

— Пока не сойдётся.

Меня они увидели и работать не перестали.

— Вам чего? — спросил тот, что снизу.

— Ничего.

Он кивнул и больше не оборачивался.

Дежурный ждал у землянки.

— У вас дальний конец подтаивает.

— Знаю.

— Кто садится с того конца?

— Кто как заходит.

— А сегодня кто заходил?

— Сегодня все с этого.

Он смотрел и ждал, что я скажу дальше. Я не сказал ничего.

— Бумаги у вас не найдётся?

— Какой?

— Любой чистой.

Он сходил в землянку и вынес полтетради, разорванной вдоль корешка.

— Больше нет.

— Хватит.

Первую строку я написал, присев на корточки, на колене: сорок метров у дальнего конца и с какого конца сегодня заходили. Мнения в ней не было.

— Ночевать где?

— Место найдём.

— Столоваться?

— Аттестат есть?

— Есть.

— Значит, там же, где все. Кормят после посадки последнего.

Землянка была общая, на десяток человек, с накатом в два бревна и коптилкой на гвозде. Нары у дальней стены пустовали.

— Чьи?

— Ничьи, — сказал дежурный и ушёл.

Я поставил вещмешок в изголовье, снял шинель и сел. Пахло сырой глиной, махоркой и бензином. Кто-то спал, отвернувшись к стене, и во сне дышал тяжело, с задержкой.

За стенкой опять заводили движок. Он схватывал и глох. Схватывал и глох.

На восьмой раз завёлся.

Глава 2 «Чужая строка»

Шестого января меня отвели к командиру полка. Разговор занял меньше времени, чем дорога до его землянки. Он прочитал предписание до конца, спросил, надолго ли я, услышал, что не знаю, и сказал смотреть. Что именно я собираюсь смотреть, он не спросил.

Стоянка была вытянута вдоль опушки. Машины стояли под ветками, через одну, с разнесёнными хвостами. Между ними ходили, таскали чехлы, грели руки о вёдра. Снег у капониров был утоптан до земли и от этого казался серым.

— Вон тот, у второй, — сказал дежурный. — Рябов.

Рябов был высокий, сутулился и стоял так, будто ему всё время дуло в спину. На меня он посмотрел раньше, чем я подошёл.

— Капитан Соколов. Из управления армии.

— Знаю.

— Уже?

— У нас быстро.

Он не спросил, зачем я приехал. Это тоже был ответ.

— Мне сказали смотреть, — сказал я. — Мешать не буду.

— Смотрите.

Первый день я и правда только смотрел. Вылетали двумя парами, возвращались тремя машинами и одной с опозданием. Молодых было видно сразу: не по тому, как они летят, а по тому, как они ходят между вылетами.

К одному из молодых я подошёл сам, у бочки с водой.

— Давно летаете?

— С ноября.

— Здесь?

— Здесь с декабря.

— Кто вас выпускал?

Он посмотрел в сторону Рябова и не ответил.

— Я не за этим спрашиваю.

— Я знаю, — сказал он таким голосом, что стало ясно: не знает.

После вылета Рябов разбирал с молодым прямо у машины, не отходя от неё.

— Где ты был, когда я развернулся?

— Сзади.

— Сколько сзади?

— Не знаю.

— Далеко?

— Далеко.

— Почему?

— Отстал.

— Почему отстал?

Молодой молчал.

— Потому что смотрел на меня, а не на приборы. За мной ты смотришь глазами. Держаться надо газом.

Молодой кивнул.

— Не кивай. Скажи.

— Газом.

— Вот.

Разбирал он коротко и не при всех. При мне — потому что деться от меня было некуда.

Разбор был правильный. Записать по нему в доклад было нечего, и я записал, что разбор был.

Вечером в землянке было тесно и шумно тем шумом, который заводят, чтобы не молчать.

— Он мне говорит: заходи с прямой.

— А ты?

— А я зашёл.

— С прямой?

— С прямой. Только с четвёртого раза.

— Это уже не с прямой.

— Это с прямой, но по частям.

Смеялись негромко и недолго. Я лежал с краю и слушал. На меня посмотрели один раз, в самом начале, и больше не смотрели.

Седьмого подморозило с ночи, и полоса держала до полудня. Рябов выпустил молодого одного, без провозного, и молодой сел с третьего захода.

— Так и надо было? — спросил я, когда он подошёл.

— Так и надо.

— Он на третьем заходе сел.

— Он сел, — сказал Рябов. — Первые два были его.

— А кто решил, что можно?

— Я.

— На каком основании?

Он посмотрел на меня внимательно, как смотрят на человека, который задаёт вопрос не для разговора.

— На основании порядка.

— Покажете порядок?