Читаем Год Урожая 6 онлайн бесплатно

Будильник я не выставлял третий день.

Просыпался сам, в начале седьмого, как привык за восемь лет в этом теле. Тело знало время; голова догоняла. На утренний свет в окне глаза открывались без удивления; на дату — не сразу.

Двадцать восьмое августа восемьдесят шестого. Четверг.

За окном уже не было серого, как в марте; стоял ровный конец лета: тот, в котором деревня в Курской области ещё держится у длинного света, но в полдень над полями уже идёт сухой август, с пылью на колёсах УАЗика и с запахом разогретой соломы у дороги.

Я лежал минуту. Считал, что сегодня.

Семинар через три недели. Четырнадцатого, двадцатого или двадцать пятого сентября; какое из чисел, Дымов обещал уточнить. Документы на «Рассвет-Плюс» у Зинаиды Фёдоровны в столе; готовы, ждут закона. Антонина после уборочной выходит на ферму третий день подряд; к обеду я её застану не в правлении, а у силоса. Кузьмич в восемь будет в кабинете, с кепкой в руке. Артур в Курске со вчерашнего; вернётся к обеду, по Бэлиной плановой проверке давления.

И главное. Запись.

Я её не забыл, но имел привычку утром перечитать. Завёл её шесть лет назад, после первой зимы, после похорон тёти Маруси. С тех пор правило: что записано перед сном, утром прочесть. Не из суеверия — из дисциплины. Любая запись, сделанная в темноте, утром выглядит иначе; и если она выдержит свет, выдержит и день.

Поднялся. Накинул байковый халат. Прошёл к окну.

Деревня. Дымы над крышами: у Антонины уже горит вторая печь, кухонная; у Лёхи Фролова нет — у них с весны бабушка приходит топить только к обеду, потому что Маша на полставки в магазине номер два, а с детьми смотрит свекровь. У Кузьмича по утрам дыма нет с мая: Тамара после Чернобыля стала топить вечером, потому что вечером чай с Кузьмичом долгий, а утром кашу разогреть и на остаточной плите.

Утренний контур дворов я читал по дыму, как Зинаида Фёдоровна — по строчкам. Это осталось у меня от привычки шесть лет назад выходить из себя и пересчитывать всё, что мог пересчитать.

Внутри было тише, чем в апреле. Тише с мая — после ночной кухни, где Валентина впервые с зимы взяла мою руку поверх своей и сказала «своих — это уже много, не казни себя» . Тише после третьего замера Михалёва двадцать восьмого июля, когда стрелка на банке показала восемнадцать и Сергей Николаевич сказал слово «коридор». С того дня внутри другая норма. Не лёгкая. Точная.

В кабинете я зажёг лампу — не для света, за окном светло. Лампа у меня горит привычным движением, как у Кузьмича привычным движением снимается кепка. В августе это сигнал самому себе: рабочий день начат не с правления, а с этой минуты.

Блокнот тот же, четвёртый по счёту. Открыл на последней заполненной странице. Двадцать седьмое августа, среда, после звонка Дымова с четырьмя пунктами. Одна строка моим карандашным почерком, без подчёркивания:

Подготовиться.

Я её перечитал. Утро её не отменило.

Перевернул страницу. Сегодня структура. Не план речи; план будет завтра, после Артура и финальной таблицы Зинаиды. Сегодня скелет: что сказать, если бы пришлось говорить через полчаса.

Цифры за шесть лет я знал по памяти — не заучивал, они проходили через мои руки каждый отчётный квартал. Шесть строк по карандашному столбцу:

— Восемнадцать. Двадцать два. Двадцать восемь. Тридцать один. Тридцать два. Тридцать два.

Среднее по «Рассвету» с семьдесят восьмого по нынешнюю уборку. По шестому полю рекорд Кузьмича, тридцать семь; но это не для зала, это для своих. Для зала среднее. Среднее труднее. Среднее — это про всё хозяйство.

Поставил точку.

— Доброе.

В дверь, не стуча, заглянула Валентина. В старом синем школьном жакете с пуговицами в три тона; дома утром то же, что в зимней школе.

— Доброе. Катя встала?

— Спит ещё. Будить в семь сорок. — Валентина задержалась в дверях, оглядела кабинет — лампу, открытый блокнот, мою руку на странице. — Чай налит, остывает. Идёшь, или тебе ещё с цифрами посидеть?

— Иду. — Я закрыл блокнот, не отметив строчку.

Не от спешки — у меня было ещё двадцать минут до планёрки. От правила: страницу с шестью числами не оставлять открытой даже Валентине. Не потому что секрет, а потому что на эту страницу ляжет многое в ближайшие три недели, и я не хотел, чтобы кто-то, даже она, успел подумать, что страница уже готова.

На кухне клеёнка в мелкий цветок — та же, шестой год; Валентина пятый раз обещала поменять к Новому году. Хлеб со вчерашнего, масло Антонины желтее магазинного на полтона, чай в гранёном стакане с подстаканником. Подстаканник наш, домашний, простой, без герба, не как у Сухорукова в райкоме. Сухоруков в районе ещё; уйдёт в ноябре.

Сел. Взял хлеб.

— У Кати сегодня литературное собрание после уроков, — сказала Валентина, наливая себе чая. — Она вчера хотела тебе сказать, да ты поздно был. Платонов. По хрестоматии, рассказы.

— Не «Чевенгур», стало быть.

— Откуда тебе «Чевенгур»? — Валентина посмотрела на меня поверх стакана; не подозрительно — с тем интересом, с каким учитель ловит ученика на знании сверх программы.

— Слышал краем. — Я взял масло. — Платонов — это хорошо. Платонова в школе мало кто решается давать.

«Чевенгур» в «Новом мире» выйдет в декабре, если я помню правильно; и Катя узнает раньше большинства учительниц в районе. От Кати это нормально. От меня — не вслух.

Валентина села напротив. На столе её стопка тетрадей, шестой «А», диктант; красная ручка лежала поверх стопки колпачком к окну. У неё это «школа закрыта»: когда красная ручка не в руке, школы за столом нет.

— Артур обещал к обеду, — сказал я.

— Бэла с ним поедет?

— Она в Курске на проверке давления. Врача она пять лет не пропускает. Думаю, да.

— Это хорошо, что не пропускает. — Валентина помолчала, повернула стакан в ладонях. — Паш. Я тебя в августе видела меньше, чем в апреле.

— Знаю.

— Это не упрёк за август. Это чтобы ты в сентябре имел в виду. В сентябре, я так понимаю, будет ещё меньше.

— Имею в виду. В сентябре — да, меньше. Семинар.

— Двадцатого?

— Четырнадцатого, двадцатого или двадцать пятого. Дымов уточнит сегодня. Скорее двадцатого.

— Хорошо.

Не «понятно», не «нормально». «Хорошо» у Валентины — отдельный регистр: она его произносит, когда услышала и не хочет уточнять.

Я допил чай, поднялся. Орден в коробке, в верхнем ящике письменного стола; надену в день семинара, не раньше. Пиджак серый, обычный. В сенях натянул сапоги — тулуп пока не нужен, август сухой и тёплый.

— К ужину? — спросила Валентина из кухни.

— Если ничего по Дымову — да. Если позвонит — после семи.

— Принято.

Это её слово я взял у неё и носил уже шесть лет; иногда вспоминал, что оно — её, не моё.

Вышел.

УАЗик у крыльца сторож завёл за десять минут до меня; правило держали с прошлого октября, после первых заморозков. Семёныч сказал тогда, что аккумулятор привыкает к стабильной нагрузке. Что у него «привыкает» означает, я не уточнял: Семёныч в моторах разбирается так же, как в коровьих болезнях, то есть лучше большинства.

До правления две минуты. В августе, когда пыль на дороге выше колена, ехал. Деревня по обе стороны: крыши, дымы, у Кузьмичёвых на крыльце два ведра с мокрой белой тканью: Тамара по утрам полоскала, так заведено лет тридцать, и Кузьмич, проходя мимо вёдер, всегда задерживал шаг на полсекунды.

В правлении пахло керосиновой грелкой. Не для тепла, для запаха. Тётя Вера ставила её и в августе: «грелка — это контора», а контора пахнет грелкой. Я с её определением конторы давно перестал спорить.

Кузьмич уже сидел в моём кабинете. У окна, своё место. Кепка на коленях, козырьком вбок: это у него «сижу спокойно, новостей нет». В руке не папка, а лист в четвертушку: ведомость по третьей сменной бригаде, я узнал по верхнему углу.

— Доброе утро, Кузьмич. Кофе будешь?

— Если варёный есть — буду. — Кузьмич отложил ведомость на край стола. — Ты, Палваслич, знаешь моё. Чай родной, кофе гостевой. Но раз у тебя гостевой на полке стоит — что ж ему пропадать.

Кофе у меня появился весной: Артур привёз из Москвы пачку растворимого с коричневой надписью «индийский». Кузьмич впервые попробовал в апреле, поморщился, выдал ту самую формулу про родной и гостевой; с тех пор у меня на полке стояли две кружки, для кофе и для чая сам по себе.

Я налил. Кузьмич обхватил кружку обеими ладонями, грел руки, хотя на дворе август.

— Антонина на ферме?

— На силосе. Второй поток. И Бэла там же — стоит с весами над новой партией, тетрадку под мышкой держит.

— Значит, по армянской линии двинулось.

— Двинулось, Палваслич. Бэла у весов, Антонина рядом ругается. По делу ругается, не зря — у неё рассол второй год не выходит как надо. Но к ноябрю выйдет. Антонина если за что взялась — доведёт.

— К ноябрю, — повторил я; не вопросом — соглашаясь.

Кузьмич отпил кофе, согласный с интонацией.

Подтянулись Зинаида Фёдоровна и Крюков; Антонина задержалась на полминуты, вошла без стука, села к окну, не снимая ватника. От ватника пахло клевером — в августе на ферме у нас силосуют клевер по второй очереди.

Планёрка.

Блокнот я не открывал. Сегодняшних пунктов в голове четыре: семинар, документы артели, антонинина линия, озимые. Пятый, Артур к обеду, не пункт.

— Начнём с семинара. Дата между четырнадцатым и двадцать пятым сентября, Дымов уточнит сегодня. Зинаида Фёдоровна, готовим клуб на двести мест, президиум на восемь, трибуну с микрофоном. Раздаточный по моему черновику.

— К понедельнику оформлю, — сказала Зинаида Фёдоровна, в шали поверх жакета. — Стулья из школы возьмём, как в прошлый раз? Тех своих двести не наберётся.

— Из школы. С Валентиной я договорюсь. Документы артели у Вас лежат?

— Лежат. Все запятые на месте, Павел Васильевич, я их сама три раза прошла. Ждём только закон.

— Хорошо. Антонина, по линии что?

— Сыр-рассол идёт, маринад идёт, творог по старой рецептуре делаем параллельно — он у нас отлажен, на нём сбоев не жду. Варенье отложим, не до варенья сейчас. — Антонина говорила, глядя в окно, на дальний силос, будто продолжала там работать и отсюда. — Рассол вот капризничает. Но к ноябрю поставлю. Иван Михайлович верно сказал — к ноябрю.

— К ноябрю, — повторил я. — Иван Михайлович, озимые?

— По плану идём, Палваслич. На неделе выходим с протравителем. Семена своя элита, всхожесть девяносто два, как в марте мерили. Ячмень добиваем — остался пятьдесят шестой клин; послезавтра закроем, если погода не подведёт. А погода, — Кузьмич глянул в окно через антонинино плечо, — погода пока держит.

— Крюков.

— Палваслич, я коротко, по агрохимии. — Крюков снял очки, протёр их о край рубашки, надел обратно — у него это шло перед каждым серьёзным словом. — На пятом поле, к Антонининому фуражу: бор в норме, кальций в норме, осенью проблем не вижу. А вот по четвёртому есть вопрос — там у меня цифры не сходятся, надо разбираться. Не сегодня. К пятнице отчёт принесу, с раскладкой.

— К пятнице, — согласился я.

Никто ничего не добавил. Это и был знак, что планёрка кончилась раньше времени. В августе у нас так: после уборки на короткий месяц всё сходится в ровный ход, никто не торопится, никто не задерживает. К сентябрю снова начнём считать, кто куда не успевает.

— Тогда расходимся. Зинаида Фёдоровна — таблицу за шесть лет к понедельнику. Кузьмич — если будет звонок из района по уборочной, на меня; я тут весь день.

— На тебя, — кивнул Кузьмич и поднялся, придерживаясь рукой за подоконник.

Разошлись. Антонина задержалась в дверях, обернулась, не входя обратно:

— Павел Васильевич. Бэла спрашивала — можно ли армянский маринад первой партией в магазин номер два к ноябрю?

— Можно. Я Лизу предупрежу заранее, чтоб место под полку держала.

— Вот и хорошо. Я ей передам. — Антонина кивнула, прямой головой, по-своему, и вышла.

В кабинете я остался один. Сел за стол, открыл блокнот. Над строкой Подготовиться добавил снизу шесть слов, по одному, медленно, как составляют список на ферме после дойки:

Структура. Цифры. Сеть. Метод. Норма. Тон.

Закрыл блокнот.

И тут зазвонил телефон.

Я снял трубку со второго гудка. На первом в правлении поднимать уже не принято — привычка тех, кто работает «по партии»; в августе восемьдесят шестого у меня в кабинете партии меньше, чем планёрки.

— Дорохов слушает.

— Дорохов, это я. — Артур. Голос с дороги, чуть глуше обычного; говорил, видимо, из автомата у Курского переговорного.

— Здравствуй. Как Бэла?

— У Бэлы давление сто двадцать на восемьдесят, врач доволен, отпустил до весны. Я во второй половине дня выезжаю обратно. Где сядем — у тебя или у меня?

— У меня. Зайди прямо в правление, я тут до семи.

— Зайду. — Короткая пауза; у Артура рабочая — он на том конце переключал что-то в голове, я слышал по тембру. — Дорохов. Ты сегодня какой?

— Рабочий.

— Это я понял по тому, что ты на втором гудке снял. Я не про это. Я про — какой именно. Чтобы мне свой разговор под твой подстроить.

Я подумал. У Артура за двенадцать лет дружбы было три-четыре момента, когда он спрашивал прямо про мой внутренний регистр; в апреле, в мае, в декабре восемьдесят пятого. К двенадцатому году я уже отличал, ради чего он спрашивает.

— Тише, чем обычно, — сказал я. — Считаю. Готовлюсь к семинару.

— Тогда нормально. Не буду к тебе сегодня с напором. Я к четырём.

— К четырём.

Положил трубку.

Артур меня знает по голосу так же, как Кузьмич знает деревню по дыму. У нас обоих эти инструменты не из текущей жизни, а из прежней: у меня из той работы, которую я давно перестал называть вслух; у Артура — из двадцати лет в московских снабженческих кабинетах. У каждого свой способ читать людей по неявным сигналам. У меня это цифры в чужой речи. У Артура — тембр в моей.

К полудню позвонил Дымов.

Я не вызывал его и не ждал точного часа — знал, что позвонит, потому что вчера обещал «уточнить к четвергу до обеда». У Дымова обещание держится плотно.

— Дорохов.

— Павел Васильевич, Дымов. — Голос сухой, спокойный, будто читал по строке. — Уточняю: двадцатое. Суббота. Областной семинар на «Рассвете». Открытие в десять утра, завершение к обеду. Президиум: Стрельников, Семихин, новый зам по сельскому хозяйству; ваш покорный по экономике.

— Принял. Гости?

— Из соседних областей по двое-трое. И Москва будет.

Я не переспросил «кто». Дымов это услышал, что не переспрашиваю, и сам продолжил:

— Не из ЦК, не пугайтесь раньше времени. Из Минсельхоза. Один человек, может, двое. Без объявления, в формате наблюдателей. Сидят, слушают, увозят впечатление.

— Понимаю.

— А раз понимаете, Павел Васильевич, то слушайте дальше. Ваше выступление двадцатого должно прозвучать так, чтобы наблюдатели уехали в Москву без надрыва с тем, за чем приехали. Не больше. Методика контроля, устойчивость хозяйства, цифры, конкретика. Без выходов за горизонт. На горизонт выйдете в другой раз — не в субботу двадцатого сентября в вашем зале.

— Принял.