Читаем Год урожая 2 онлайн бесплатно

Кабинет первого секретаря райкома пахнет знакомо — полированное дерево, папиросный дым и чуть-чуть — чуть-чуть! — страхом. Не моим. Общим. Этот кабинет так устроен: высокий потолок, портрет Леонида Ильича в полстены, стол буквой «Т», за которым ты всегда — в позиции просителя. Психологический дизайн, как сказали бы в моей прошлой жизни. Продуманная архитектура подавления. Только вместо open space и стеклянных переговорок — дубовые панели и графин с водой, которую никто никогда не пьёт.

Пётр Андреевич Сухоруков сидел за столом и смотрел на меня поверх очков. Этот жест он практиковал каждый раз, когда собирался сообщить что-то неприятное. Я его уже изучил за год — как хорошую книгу с предсказуемым сюжетом: если поверх очков — жди подвоха, если очки снял и протирает — значит, думает. Если убрал в карман — решение принято. Сейчас — поверх. Значит, будет подвох.

— Павел Васильевич, — начал он тем голосом, которым партийные работники объявляют о «добровольных» субботниках. — Поздравляю. Область оценила ваши результаты.

Когда тебя поздравляют в райкоме — держись за кошелёк. Проверено.

— Спасибо, Пётр Андреевич. — Я изобразил сдержанную радость. Именно сдержанную — чрезмерная радость в кабинете первого секретаря выглядит подозрительно, как трезвый тракторист в понедельник утром.

Сухоруков выдвинул ящик стола, достал папку. Тонкая, казённая, с типографским грифом «Курский обком КПСС» в углу. Раскрыл. Повернул ко мне. И вот тут я понял, зачем он меня вызвал не в четверг — плановый день приёма председателей — а в среду, отдельно, без свидетелей.

На листе красовалась таблица. Три столбца: «показатель», «план 1979», «встречный план 1980». Зерно — плюс двадцать процентов. Молоко — плюс пятнадцать. Мясо — плюс десять.

Встречный план.

Для тех, кто не имел удовольствия жить в советской экономике, объясняю. Встречный план — это когда ты, передовик, «добровольно» берёшь повышенные обязательства сверх обычного плана. Добровольно — в кавычках размером с Красную площадь. Потому что отказ означает: раз не хочешь быть передовиком — ладно, не будешь. Со всеми вытекающими: ни фондов, ни дополнительных поставок, ни статей в газете, ни защиты от проверок. Обратно в серую массу. В корпоративном мире это называется «up or out» — расти или уходи. Только здесь «уходи» означает не увольнение, а медленное удушение дефицитом.

— Область, — продолжил Сухоруков, — «рекомендует». — Он выделил слово «рекомендует» интонационно, и мы оба поняли, что это не рекомендация, а приказ в бархатной перчатке.

Я смотрел на цифры. В прошлой жизни я бы сказал, что это классическая ловушка перевыполнения: сделал сто двенадцать процентов — молодец, теперь сто двенадцать станет твоей новой базой, и чтобы снова быть «молодцом», нужно сделать сто двадцать пять. Эффект храповика. Система, которая наказывает за успех — гениальное изобретение плановой экономики, от которого волосы встают дыбом у любого бизнес-аналитика.

— Пётр Андреевич, — сказал я спокойно. — Можно посмотреть поближе?

Он кивнул. Я взял папку, достал блокнот — мой вечный спутник, уже третий за год, карандаш за ухом — и начал считать. Сухоруков терпеливо ждал. Он привык, что я считаю. Другие председатели в его кабинете или сразу брали под козырёк, или начинали жаловаться на объективные трудности. Я — считал. Это его одновременно раздражало и восхищало.

Зерно. В семьдесят девятом мы сдали план на сто двенадцать процентов — при засухе, на бригадном подряде, на семи тракторах из семи и одном чуде по имени Кузьмич. Новый план — это, по сути, наши сто двенадцать плюс двадцать процентов сверху. Считай — нужно вырастить столько, сколько мы вырастили в лучший год, помноженное на один и два. При том что засухи может не быть, а может и быть. Погоду здесь не заказывают, хотя я из будущего и точно знаю, что восьмидесятый — обычный год. Без катастроф. Это — козырь, который я не могу показать, но могу использовать.

Молоко. Плюс пятнадцать — это значит, что коровам нашим нужно раздоиться так, будто они прочитали методичку Минсельхоза и прониклись. В реальности это значит: корма, корма и ещё раз корма. Плюс ветеринария. Плюс условия содержания — а наш коровник помнит ещё, кажется, первую пятилетку.

Мясо. Плюс десять — самый реальный показатель. Свиноферма Семёныча работает стабильно, откорм можно интенсифицировать. Но нужен дополнительный комбикорм. Который, как водится, дефицит.

Я закрыл блокнот.

— Цифры серьёзные, — сказал я. Нейтрально. Без паники, без восторга.

Сухоруков кивнул.

— Серьёзные, — согласился он. — Но, Павел Васильевич, и результат у тебя серьёзный. — Он перешёл на «ты» — значит, разговор из официального стал доверительным. — Сто двенадцать процентов при засухе. Статья в «Заре». Колесников из обкома — положительный отчёт. На тебя смотрят. А когда на тебя смотрят — ожидания растут.

Вот. Ключевая фраза. «Ожидания растут». В моей прошлой жизни это говорил гендиректор «ЮгАгро» после каждого успешного квартала. Мол, ребята, рынок нас оценил, теперь нельзя откатываться. Рынок, область, акционеры, обком — одна и та же логика: кто высунулся — тот попал. Быть лучшим — дорого. Я это знал ещё в октябре, когда мы получили знамя. Говорил себе: готовься. Вот оно — пришло.

— Пётр Андреевич, мне нужно время. Просчитать, прикинуть. Один день.

Сухоруков поднял бровь.

— Один день? Обычно председатели просят неделю.

— Мне хватит ночи. — Я позволил себе улыбку. — Ночь, агроном и карандаш.

Он почти улыбнулся в ответ. Почти — потому что первые секретари не улыбаются на рабочем месте, это подрывает авторитет. Но уголки губ дрогнули.

— До завтра, — сказал он. — Жду к двум.

Я встал, пожал руку, вышел. В приёмной — стандартная секретарша с перманентом, стандартный графин, стандартный стул для ожидающих. Никого. Значит, Сухоруков действительно выделил мне отдельный слот. Оценил. Или — готовил.

На улице октябрь дышал сыростью. Деревья у райкома стояли голые, злые — ветер выдрал последние листья ещё неделю назад. Толик ждал у машины — наш УАЗик, латаный-перелатаный, но на ходу. Увидел меня, кивнул. Завёл.

— Домой, Толик. В правление.

Кивок. Поехали. Толик за весь год сказал, может, слов тридцать. Идеальный водитель. Никакой утечки информации, никаких сплетен. Не потому что преданный — просто характер такой. Есть люди, которых природа создала молчаливыми, как танк.

Я сидел на заднем сиденье и думал. Двадцать процентов по зерну. Если раскидать — это примерно четыре тысячи центнеров сверх нынешнего плана. Четыре тысячи центнеров. Откуда их взять? Варианта два: либо поднять урожайность, либо расширить площадь. Лучше — оба. Урожайность — подряд на все бригады (пока только Кузьмич, остальные на обычной системе). Площадь — залежи. Четыреста гектаров, которые «Рассвет» забросил десять лет назад. Заросли, но чернозём — живой.

Считай, Дорохов. Считай.

Крюков пришёл в кабинет в семь вечера, как я попросил. Точнее — в шесть пятьдесят три, потому что Крюков всегда приходил раньше. Год назад он приходил раньше из тревожности — боялся опоздать и получить нагоняй. Теперь — из азарта. Человек изменился. Очки те же, привычка снимать-протирать — та же, но за стёклами — другие глаза. Не затравленного агронома, который двадцать лет выполнял дурацкие указания, а профессионала, который пережил засуху и победил. Две посевные — это как два боевых крещения. После второго ты уже ветеран.

— Палваслич, — сказал он с порога, увидев мою физиономию. — Что-то случилось?

Я усмехнулся. Он меня тоже научился читать. Год бок о бок — неудивительно.

— Садись, Иван Фёдорович. Случилось. — Я положил папку на стол, развернул. — Встречный план на восьмидесятый.

Крюков надел очки. Снял очки. Протёр. Надел. Посмотрел на цифры. Снял очки снова.

— Ёлки-палки, — сказал он тихо.

— Ёлки-палки, — согласился я. — Двадцать процентов по зерну. Пятнадцать по молоку. Десять по мясу.

Крюков сел. Не на стул для посетителей — на «свой» стул, у приставного стола, где мы обычно работали вместе. Этот стул за год стал негласно его. Как и место за столом в столовой, как и правый угол в кабинете, где стоял его портфель с бумагами. Люди обживают пространство незаметно — и это верный признак, что они чувствуют себя на своём месте.

— Давайте считать, — сказал он. И это было лучшее, что можно было сказать. Не «невозможно», не «куда нам», не «опять эти сверху». Давайте считать. Профессионал.

Я открыл блокнот. Крюков — свою тетрадь, толстую, в клетку, исписанную мелким почерком: данные по полям, агрохимия, севооборот. Эта тетрадь — его библия. Он с ней спал, кажется. Шучу, конечно. Но то, что он не расставался с ней ни в поле, ни на совещаниях — факт.

Начали.

Зерно. Текущая ситуация: посевная площадь — тысяча шестьсот гектаров, средняя урожайность в семьдесят девятом — двадцать два центнера с гектара по колхозу, двадцать восемь у Кузьмича на подряде. Сдали зерна — план плюс двенадцать процентов.

— Если подряд на все бригады, — начал Крюков, — средняя может вырасти до двадцати пяти — двадцати шести.

— Согласен. Но этого мало. Двадцать шесть центнеров с тысячи шестисот — это сорок одна тысяча шестьсот. А нужно — минимум сорок шесть. Разница — четыре с половиной тысячи центнеров. Откуда?

— Залежи, — сказал Крюков без паузы.

Вот за что я ценил этого человека. Он думал о тех четырёхстах гектарах ещё до того, как я спросил. Может быть — с весны. Может быть — с лета, когда мы объезжали поля и он каждый раз косился на запущенные участки за оврагом, как ребёнок на витрину с игрушками.

— Четыреста гектаров залежей, — он раскрыл тетрадь на нужной странице. — Я осенью пробы брал. Вот, смотрите. Гумус — четыре и два десятых процента. Фосфор — средний. Калий — выше среднего. Чернозём живой, Палваслич. Десять лет отдыхал — для него это как санаторий.

Я посмотрел на его данные. В моей прошлой жизни это был бы Excel-файл с графиками и цветовой индикацией. Здесь — столбцы цифр, написанные от руки, аккуратным мелким почерком агронома, который за двадцать лет не допустил ни одной помарки в полевом журнале. Инструмент другой — суть та же.

— Если эти поля поднять, — продолжил Крюков, и глаза у него за очками разгорелись, — через два года они будут давать тридцать. В первый — пятнадцать-восемнадцать, земля не сразу раскачивается. Но уже в первый год — это дополнительные шесть-семь тысяч центнеров.

Шесть-семь тысяч. Плюс двадцать шесть с основных площадей — итого под пятьдесят. С запасом. Даже при поправке на неизбежные потери — а они будут: залежи есть залежи, техника может подвести, погода — это всё-таки Курская область, не Краснодар.

— Чтобы залежи поднять, — сказал я, — нужны тракторы. Минимум два дополнительных. Горючее. Семена. Удобрения. И люди — на четыреста гектаров нужна как минимум одна полноценная бригада.

Крюков кивнул.

— Тракторы — к Зуеву? — спросил он.

К Зуеву. К нашему полковнику, с которым у нас работает бартер: мы им — продукты, они нам — рембазу и шефскую помощь. За год этот механизм стал привычным, как утренняя планёрка. Василий Степанович мотается к Сидоренко на военную рембазу как к себе домой. Но два дополнительных трактора — это не ремонт, это техника. У Зуева на складах могут быть списанные, но…

— Тракторы — к Зуеву, — согласился я. — Горючее — через Попова. Семена — Тараканов в облснабе. Удобрения — тоже Тараканов.

Я записывал в блокнот. Не план — пока черновик плана. Набросок. В моей прошлой жизни это назвали бы «дорожной картой» или «первичным скоупом проекта». Здесь — просто столбец задач, написанный карандашом в блокноте за семьдесят копеек.

— Теперь молоко, — сказал я. — Пятнадцать процентов.

Крюков задумался. Молоко — не его прямая зона, но агроном в колхозе — фигура универсальная, он в курсе всего.

— Антонина нужна, — сказал он. — Без неё не посчитаем.

— Антонину завтра. Сегодня — прикинем рамку. Что нам нужно для плюс пятнадцати по молоку?

Мы начали считать. Стадо — сто восемьдесят голов дойных. Средний надой — два с половиной тысячи литров на голову в год. Мало. По советским меркам — нормально, по моим меркам из двадцать четвёртого — слёзы, в «ЮгАгро» с таких цифр бы уволили зоотехника на третий день. Но тут — семьдесят восьмой год, Курская область, старый коровник, корма — не то, что нужно.

Плюс пятнадцать — это надой в две тысячи восемьсот семьдесят пять. Реально? Реально — если: (а) улучшить кормовую базу — силос, концентраты, минеральные добавки; (б) модернизировать коровник — вентиляция, поилки, стойла; (в) племенная работа — бычков из хороших линий, выбраковка слабых коров.

В идеале — новый коровник. Современный. По проекту, который я держал в голове с весны — подсмотренный, если честно, на ютубе, в ролике про молочную ферму в Вологодской области. Фермер-миллионер рассказывал, как построил коровник на двести голов за три месяца. Правда, у него были кредиты и «Джон Дир», а у меня — бартер и Василий Степанович. Но принцип тот же: правильная планировка экономит корма на двадцать процентов и повышает надои на тридцать.

— Палваслич, — Крюков посмотрел на меня. — Это — на грани. Но если погода нормальная — возможно.

— Погода будет нормальная, — сказал я.

Он посмотрел на меня. Я посмотрел на него. Он не спросил «откуда знаешь». За год научился: если Дорохов говорит «будет» — значит, будет. Не потому что верит в мои пророческие способности — потому что привык: я не бросаю слов на ветер. Каждый раз, когда я говорил «сделаем» — мы делали. Это создаёт кредит доверия, который ценнее любого документа.

А я знал. Знал из той жизни, из Wikipedia, из школьного учебника географии, из агрофорумов, из ста прочитанных статей — 1980-й год в Центрально-Чернозёмной зоне: нормальный. Без засухи, без наводнений, без майских заморозков. Обычный рабочий год. Мой козырь, который я никогда не смогу предъявить — но могу разыграть.

Мы считали до полуночи.

Люся — наш секретарь правления, тихая, незаметная, но вездесущая — принесла чай в десять. Крепкий, с сахаром — она знала, как мы любим. Потом пришла ещё раз, в одиннадцать, поставила второй чайник и блюдце с сушками. Ничего не сказала — только посмотрела на нас, как мать на двух ненормальных сыновей, которые опять засиделись.

К полуночи у нас был черновик.

Зерно — выполнимо, если: подряд на все бригады, залежи — минимум двести гектаров в первый год, дополнительные тракторы, удобрения по полной программе. Молоко — выполнимо, если: кормовая база, ремонт коровника (как минимум) или начало строительства нового, племенная работа. Мясо — выполнимо, если: дополнительный комбикорм, интенсификация откорма.

Три «если». В корпоративном мире это называется «условия достижения KPI». Выполни условия — получишь результат. Не выполнишь — не получишь. Простая математика.