Читаем Снежная зима онлайн бесплатно
На дворе стоял январь, и с трех часов пополудни сумерки начали окутывать землю. Очертания островов сглаживались все более и более при бледном свете облачного зимнего дня. Высокие ели, тянувшиеся своими верхушками к низкому серому небу, казалось, еще теснее прежнего сдавливали маленькую красную хижину, лежавшую у опушки леса, там, где гора спускалась покато к морю. Над влажною землею и в ветвях дерев свистел и гудел холодный ветер, увлекая за собою дым, подымавшийся из трубы, так что серые волны его, исчезавшие в темнеющем воздухе, разбивались о ветки дерев.
Старый Седерберг стоял на горе и рубил дрова. То были тонкие, кривые сучья, самых странных, причудливых форм, кучами валявшиеся вокруг него на земле. Уже целый час рубил он их, рубил медленно, методически, с паузами, во время которых выпрямлялся и глядел на море. Но когда поднялся сильный и резкий ветер, он схватился рукою за свою правую ногу, издавна сделавшуюся жертвой ревматизма. И так как Седерберг был человек набожный и слыл в своей местности läsare (чтецом библий), то он не выругался, а лишь произнес свое любимое выражение, заменившее у него всевозможные клятвы:
— Это замечательно!
Сказав это, отчасти про себя, отчасти обращаясь к небу, точно желая, чтобы оно услышало его, он бросил взгляд на море, где на верхушках черноватых волн показывались уже белые гребни, плюнул и побрел домой.
— Будет снег, — сказал он, присаживаясь к очагу и протягивая правую ногу поближе к огоньку, чтобы разогреть промерзшие мускулы.
— Будет снег? — спросил голос из отдаленного уголка комнаты, еще освещаемого узловатыми сучьями, тлевшими в очаге и вспыхивавшими от времени до времени красноватым пламенем.
Седерберг взял кочергу и помешал в очаге, затем подложил еще дров и подул на огонь. Пламя на минуту вспыхнуло, но вскоре опять потухло, и затем тлело; разгораясь по временам, в тщетных усилиях одержать верх над слишком сучковатыми дровами.
Слабый свет падал на ту часть комнаты, откуда раздался голос. На низком двухместном диване сидела маленькая сгорбленная старушка, трудясь над кучей картофеля, возвышавшейся перед нею. Своими костлявыми пальцами, которые как бы сливались в одно при слабом свете серого зимнего дня, она брала один картофель за другим, отрывала ростки, уже успевшие образоваться на них, и бросала их затем в горшок с отбитою ручкою, стоявший возле нее. Исследовавши картофель, она всякий раз поворачивалась в сторону огня, и тогда показывалось маленькое худое лицо, изборожденное морщинами, с впавшим ртом и несколькими седыми прядями волос, висевшими над низким лбом.
Седерберг повторил свое уверение.
— Будет снег, — сказал он. — Ветер поворачивает к северо-востоку. И нога у меня болит.
Старуха отодвинула картофель и встала.
— Так я поставлю кофейник в печку, Седерберг, — сказала она весело. На морщинистом лице блестели живые старушечьи глаза.
Подкладывая дрова и раздувая огонь, она прибавила, думая о предстоящих долгих зимних днях:
— Хорошо, что мы уже запаслись сельдями.
Седерберг несколько ошибся на счет снега. Он не скоро выпал. Но на место его явился мороз. Он покорил темные мятежные волны и заставил их лежать неподвижно, образуя точно обширный ледяной мост, тянувшийся от одного острова до другого. А когда лед окончательно окреп и отвердел, пошел снег.
Снег падал тихо и спокойно, как будто неисчерпаемая и могущественная зима из массы облаков, нагроможденных ею там, наверху, посылала свои снежные хлопья на жилища людей и на шхеры. Ровно и уверенно летели снежинки, скрывая под своим белым покровом колодцы, густо усеивая лесные дорожки, исчезавшие под снежною пеленою, окутывавшею всю поверхность земли, а из низких окон маленьких хижин виднелось белое снежное море, и снег подымался до уровня окон.
Жители шхер начинали борьбу с этими снежными лавинами, грозившими задушить их в своих могучих объятиях. Они расчищали дороги в лесах, сгребали снег с крылец и колодезей.
Но вот подул северо-восточный ветер и помог зиме довершить начатое ею дело погребения. Он, как бешенный, носился по земле, нагромождая без устали одни горы снега над другими. День за днем гудел он в закоулках, потрясал высокие дымовые трубы, стучал в двери и заставлял вздыхать лес, как бы измученный этим ужасным нападением Затем буря стихла на несколько дней, и люди вновь начинали дышать легче, показывались из своих тесных жилищ, где они сидели не двигаясь, точно медведи во время спячки, между тем как природа на время как бы получала перевес над людскою волею, и снова брались за свои лопаты и заступы, готовясь, к новым трудам, чтобы только вернуть себе утраченную над природою власть.
Но северо-восточный ветер возвращался, еще более грозный, более могущественный, чем прежде, с дикою разрушительною силою. Он наносил новые снежные сугробы, заметал ими дороги, обволакивал хижины густым, непроницаемым снежным вихрем. Он, казалось, хотел подавить всякую попытку к сопротивлению, похоронить все, сохранившее еще признаки жизни в несчастной местности, над которою он теперь безраздельно властвовал. Он наваливал в лесах снежные сугробы в человеческий рост и призывал к себе на помощь мороз. Мороз хозяйничал с треском, возбуждавшим фантазию людей напоминая им страшные сказания старины, а через полузамерзшие окна ничего не было видно, кроме снежной метели, кружившейся над ветвями стонущих деревьев.
Природа бушевала целые месяцы.
На крайних шхерах, где в отдельных, отдаленных друг от друга, хижинах ютились бедняки, все было тихо, — тихо, как на необъятном кладбище, где только одно чудо может возбудить жизнь, когда часы бьют полночь, а могилы раскрываются. Хижины были разбросаны по этому кладбищу, точно небольшие белые мячи, которые круглыми комьями выделялись над волнистою снежною массою; казалось, что снежное море, скованное и как бы окаменевшее подо льдом, с неудержимою силою выступило из своих берегов, и могучие волны его застыли в виде ряда чередующихся снежных долин. А когда сообщение делалось невозможным, и припасы иссякали, начинался голод.
Седерберг занимался целые дни тем, что ходил в сарай и ухаживал за коровою. Он тщательно закупорил все щели, чтобы она не озябла, поправил крышу, чтобы в нее не мог проникнуть снег, начавший уже пробираться в сарай. Корму он давал ей возможно экономно, заботясь только о том, чтобы молоко как-нибудь не исчезло.
Каждый раз, когда Стина доила, они измеряли молоко. И оба старика с испугом глядели друг на друга, если оказывалось, что корова дала на полкварты меньше, чем накануне.
Каждый день они со страхом раздумывали о том, что будет с ними, если корова вдруг погибнет, и они будут принуждены целую зиму питаться только сельдями и картофелем и запивать их водою, потому что без коровы они вряд ли будут в состоянии выдержать зиму, и в долгие однообразные дни единственным их развлечением было давать корове есть и ухаживать за нею.
Корова стояла в тепле, с соломенною подстилкою под ногами, в хлеве, все щели которого были старательно закупорены мхом, и целыми днями жевала солому или сено. Каждый раз, когда старуха показывалась на пороге, корова встречала ее мычанием, испуганно поворачиваясь к двери, через которую порывисто врывался снежный вихрь, бушевавший на дворе. А когда корова оставалась одна, то в комнату доносилось иногда ее мычание, как только ветер поворачивал в сторону хижины. Мычание коровы было единственным живым звуком, доносившимся до слуха стариков, за исключением, конечно, их собственного голоса, и они всякий раз прекращали свою работу и прислушивались, когда этот звук заносило к ним ветром.
— Жаль, право, скотины. Она мычит, потому что скучает за людьми, — говорила старуха.
И, надев на свою тощую фигуру старый овчинный тулуп, она с трудом пробиралась к сараю и начинала ласкать корову и разговаривать с нею.
Старушка Седерберг рассказывала корове длинные истории, и гладила по белой звездочке, красовавшейся у нее на лбу. И корова понимала сердечное отношение к ней хозяйки: она клала ей голову на плечо и мычала всякий раз, когда старуха уходила.
Но иногда и Седерберг присоединялся к жене. Тогда они проводили в хлеву целые часы и ласкали свою любимицу и болтали с нею.
— Мы точно в обществе, — говорил Седерберг задумчиво.
И они боялись лишиться и общества, и молока.
Но что и с ними может случиться что-нибудь, об этом они весьма редко думали.
Самому Седербергу было уже за шестьдесят лет, жена его на десять лет старше. Но они уже столько лет прожили вместе, что привычка к жизни изгладила у них, так же как у многих других, мысль о смерти, не возникала она даже и теперь, когда можно было с часу на час ожидать последней минуты. Старуха была маленькою женщиною, очень бодрою, несмотря на свои лета; веселая от природы, она всегда любила жизнь. Но Седерберг отличался более замкнутым и вдумчивым характером, и, несмотря на то, что был гораздо моложе, его здоровье было гораздо слабее здоровья его жены. Ревматизм, захваченный им в осенние и весенние вьюги, когда ветер и дождь во время рыбной ловли и езды на лодке беспощадно терзали его тело, лишил гибкости его члены и даже заставлял иногда по целым дням лежать в постели, так как страдания достигали по временам слишком больших размеров.
— Я ни разу в жизни еще не лежала, — говорила старуха. — Но теперь все мои дети стали уже на ноги. А если я слягу в постель, то уж наверное не встану. Это я знаю.
Седерберг много читал в это время. С библиею в руках и с очками на носу он по целым дням просиживал у окна, в которое била метель, а по вечерам возле маленькой керосиновой лампочки, горевшей слабым светом, потому что нужно было с керосином экономничать; он читал одну главу за другою, тихонько шевеля губами и кивая одобрительно головою.
Седерберг никогда не читал громко своей жене, потому что она не интересовалась чтением. Он не желал делиться с женою своими серьезными мыслями, потому что замечал в ней недостаток религиозных чувств. Стина, с своей стороны, всегда раздражалась, когда Седерберг усаживался за книгу. Она никогда не чувствовала влечения к чтению, а потому никогда и не читала. Но в то же время она считала себя гораздо хуже его всякий раз, когда замечала, какое впечатление производят на него слова библии. Она знала, что в ней нет веры. Седерберг часто говорил ей это. Но она всегда резко отвечала ему, что ее вера так же хороша, как и его вера. А между тем, в душе она стыдилась этого и думала, что он прав, хотя не могла ничего с собою поделать. И в последнее время она молчала, чтобы не раздражать его, потому что боялась его дурного расположения духа. Что может быть хуже ссор в четырех стенах?
Последняя снежная буря продолжалась девять дней. Трудно было добраться до колодезя за водою. Трудно было рубить дрова и вносить их в дом. Трудно было ходить в хлев к корове для ухода за нею. Трудно было носить молоко из хлева в дом. Трудно было счищать снег с крыльца и освобождать от него дверь, которую иначе нельзя было открывать, так что грозила опасность быть погребенным заживо.
По целым неделям сидели старики, запертые в своей хижине. Вследствие однообразия их жизни, время страшно быстро летело, и ни один из них не мог определить, сколько времени сидят они, занесенные снегом.
Однажды вечером дров не стало, неожиданно для обоих. Лампы они не решались зажигать на слишком долгое время. Они экономничали с керосином; это было удовольствие, которого страшно было лишиться. И Седерберг должен был выйти из дому, несмотря на темную ночь, чтобы принести дров.
Он долго не возвращался, и Стина стала чувствовать страх в потемневшей комнате. Несколько сучьев горело в печке. Но во всех углах было темно, и среди мрака выделялись светлым пятном окна, занесенные снегом. Старухе показалось, что прошел уж целый час, и она начала удивляться, почему это Седерберг так долго не приходит. „Ничего же не могло случиться с ним“, подумала она, и вдруг испугалась, как дитя, запертое в томную комнату. В страхе она стала бормотать молитвы, без смысла и без связи, боясь невидимого врага, подстерегавшего ее. Она не хотела открыть дверь и посмотреть, потому. что боялась напустить холода в комнату. Так же точно не хотела она и зажигать лампы, потому что если Седерберг увидит это, то страшно рассердится. Но страх не покидал ее, он возбуждал ее воображение, так что ей начали представляться какие-то видения, наполнявшие комнату. Будучи не в силах выдержать дольше, она вышла за дверь и стала перед ней, опираясь о косяк.
На ней была накинута легкая шерстяная кофта, а на ноги надеты деревянные башмаки. Ветер обвевал ее леденящим холодом, а снег покрывал ее ноги и руки. Но она этого не сознавала. Она стояла тихо, тесно прижимая к себе руками кофту, стараясь разглядеть что-нибудь сквозь снег, хлеставший ей в лицо. Но это было невозможно. Она ничего не различала: только какой-то белый вихрь, застилавший ей глаза, и снежные сугробы, громоздившиеся на крыльце
— Седерберг, — позвала она несколько раз, все громче и громче с каждым разом, хотя и понимала, что ее голос слишком слаб, чтобы его можно было услышать в такую бурю. Дрожа от холода, она открыла дверь и быстро вошла в комнату; буря с шумом захлопнула за нею дверь, так что весь дом задрожал. И как только она вошла, стенные часы начали бить с каким-то особенным глухим звуком, неприятно раздававшимся среди глубокой тишины, царившей вокруг. Старуха громко закричала от страху, схватила в темноте спички и начала дрожащими руками зажигать их. Медленно разгоравшееся голубоватое пламя еще больше испугало ее, так что она с трудом засветила лампу. Но успела она зажечь ее, как в сенях послышались шаги. Она быстро потушила лампу, сама не давая себе отчета, зачем это делает, и тихонько села в угол; ее редкие зубы стучали от холода и страха.
Седерберг вошел и бросил охапку дров на пол перед верстаком.
— Зачем ты затушила лампу? — спросил он жену. — Платье его было совершенно мокро; он снял верхнюю одежду и отряхнул у порога снег с сапог.
Она ничего не отвечала, а продолжала сидеть молча, стараясь преодолеть дрожь, нагнанную на нее страхом.
— Замечательная женщина! — начал Седерберг, — но тотчас остановился, стараясь сдержаться.
Через минуту он прибавил сурово:
— Зажги лампу, чтобы можно было видеть!
Она механически повиновалась ему. Но все ее тело дрожало, и она никак не могла понять, что это за страх сжимает ей сердце.
— Ты так долго возился, — пробормотала она. — Так скучно было сидеть здесь одной!
— Долго возился! — ответил гневно Седерберг. — Ты думаешь, что так легко добраться до дров, когда над ними лежит несколько аршин снега? А ты сидишь тут и зажигаешь лампу, когда она тебе совсем не нужна. А когда ты слышишь, что я иду, ты сейчас же тушишь ее, чтобы я не знал, что ты делаешь.
