Читаем Прощаль онлайн бесплатно
В эту зиму афиши на круглых тумбах и газетные объявления приглашали томичей в общественное собрание на концерты знаменитого солиста императорских театров Владимира Касторского. Многие воры тоже пожелали услышать знаменитый «бархатный» бас. Скупиться не стали, купили втридорога места в центре второго и третьего ряда, где обычно сидит местная знать.
Сначала выступил Николай Морозов — писатель, поэт, астроном, народоволец-бомбист, отсидевший в крепости двадцать лет, большой друг Потанина. О его жизненном и творческом пути рассказал сам великий сибирский просветитель.
Потанин стоял на сцене уверенно, непринужденно. Костюм самый простой, брюки не глажены, воротник пиджака задрался. На голове — колтун, бородка — клинышком, широкий нос, маленькие глаза — за круглыми очёчками в простой оправе. Однако же аудиторией овладел мгновенно. Гадалов, Попов, Смирнов, Голованов, Валгусов и другие богатеи смотрели на него с некоторым недоумением. Странный человек. Из казаков, а по службе далеко не вышел. По степям и горам зачем-то лазил, а золотишка, вроде, не нашел. Денег не накопил. Бунтовал. А в городе его многие уважают. За что?
Когда Григорий Николаевич сказал, что недавно Морозова избрали профессором томского технологического института, сидевшие в зале воры бурно зааплодировали. Дескать, этот человек тоже сидел в тюрьме, значит, он нам сродни!
Григорий Николаевич сошел со сцены в зал, сел в первом ряду. На сцене появился знаменитый бомбист с женой, которая сразу же села за беккеровский рояль.
Морозов читал звёздный цикл стихов, а жена при этом играла на рояле. Воры мало чего поняли, потому что речь шла о туманностях Андромеды, о глубинах Вселенной. На всякий случай похлопали поэту-бомбисту, когда он принялся кланяться. Уважали за то, что против закона пошел, дескать, в этом мы схожи.
Морозовы исчезли, а на сцене возник элегантный антрепренер и рассказал о творческом пути певца Касторского, о его многочисленных заслугах, о том, что сам царь ему пожаловал серебряный сервиз со специальными монограммами. По словам антрепренера, выходило, что Владимир Касторский первый в мире певец, после Шаляпина и Карузо.
Наконец появился и сам со своим столичным аккомпаниатором-евреем. Касторский запел, и сразу стало ясно — да, голос! Но еще было и огромное чувство в его исполнении. Оно приводило сидящих в зале в трепет. Когда Владимир Касторский исполнял элегию Массне, то на глазах у зрителей, и у самого певца были слёзы.
Потом свет в зале и на сцене стал меркнуть, и в полутьме зазвучала ария Мефистофеля из оперы Шарля Гуно.
Касторский гневно и страшно рассмеялся, шёлковый просторный плащ взмывал за спиной певца, как черные крылья, и казалось, что вместе с дьявольским хохотом изо рта Касторского вырывалось пламя. В зале многие ощутили ужас.
В антракте томские меломаны профессора и некоторые купцы переговаривались удивленно. Гадалов сказал Второву:
— Я слушал Касторского в Петербурге, в Москве, в Томске он тоже поёт не впервые, но такого чувства, такой подлинной грусти и тоски и гнева в его исполнении я прежде никогда не слышал. Что с ним случилось?
Второв пожал плечами.
Воры слышали этот разговор. Аркашка Папафилов шепнул своим:
— А ведь я у этого певца увел на бану[3] чемодан, а в том чемодане был и тот самый сервиз, о котором говорил этот кучерявый антрепренер. Да еще — фамильное серебро, фотокарточки каких-то женщин в серебряных оправах. Вот почему у него в голосе — настоящая тоска.
Дядя Костя спросил:
— Сервиз-то уже замыл[4]?
— Да нет, я его себе оставил, больно хорош.
— Отдай! — сказал дядя Костя.
— Потом когда-нибудь! — сказал Аркашка Папафилов, — а то я отдам сервиз, а он петь станет плохо. А я буду ходить на его концерты, пока он не уедет из Томска, наслаждаться буду. А перед отъездом ему в гостиницу этот сервиз подбросим.
— Хорошо придумал! — похвалил Аркашку дядя Костя, — лакшово[5]! Я думаю, даже и в Ростове таких толковых воров совсем немного…
Шел апрель 1916 года. На Почтамтской и на Миллионной улицах все магазины закрылись. В окнах магазинов Гадалова, Голованова, Смирнова и других купцов помельче были вывески: «Сахару нет, и не ожидается».
Толпы бурлили возле главных магазинов города. Были тут рабочие немногочисленных томских фабрик и заводов, работники типографии Макушина, некоторые служащие, много женщин. Слышались крики:
— Кровопийцы! Наши мужья и сыновья гибнут на фронте, а
нам даже сахару к чаю не дают!
— Ломайте двери! У них есть на складе!
— Ломайте! — надрывался Аркашка Папафилов, — крокодилы! Эксплуататоры! Изверги трудового народа!
Воры всегда появляются в толпе во время подобных заварух, вдруг, да и удастся чем-нибудь поживиться.
Тут же был и Саввушка Шкаров, на груди у него висела ладанка, в которой была зашита бумага с таким текстом:
