Читаем Пламя Парижа онлайн бесплатно

Автор: Фирсов Алексей Сергеевич

Глава 1. Замерзшая Сена и возвращение в Сен-Жерменское предместье

Январь тысяча семьсот восемьдесят девятого года выдался во Франции таким, словно Господь в небесной канцелярии случайно перепутал климатические карты и обрушил на беспечный Париж суровые морозы нашего родного Петербурга.

Наша тяжелая дорожная карета, обитая изнутри плотным бархатом для сохранения тепла, медленно ползла по обледенелым улицам французской столицы. Колеса с мерзким, скрежещущим хрустом ломали ледяную корку, покрывшую брусчатку. За мутными, заиндевевшими стеклами экипажа проплывал город, который я помнила совершенно иным — полным солнца, легкомысленного смеха, ароматов свежей выпечки и дорогих духов.

Теперь же Париж казался вымершим, съежившимся от невиданной стужи. Сена, гордость и главная артерия города, превратилась в мертвую белую змею — река промерзла настолько глубоко, что по ее сплошному ледяному панцирю смельчаки переходили с берега на берег пешком, рискуя лишь поскользнуться, но не провалиться под лед. Деревья стояли голые, черные, похожие на скрюченные пальцы мертвецов, тянущиеся к низкому, беспросветно-серому небу.

Я сидела, забившись в самый угол кареты, укутанная в две тяжелые собольи шубы поверх шерстяного платья, и все равно не могла унять мелкую, противную дрожь. Мои ноги, обутые в меховые сапожки и покоящиеся на нагретых кирпичах, которые заботливый Архип регулярно менял на постоялых дворах, казались ледяными колодками. Мой внутренний житель двадцать первого века, привыкший к благам центрального отопления, тихо и жалобно скулил, мечтая о горячей неаполитанской ванне или хотя бы о банальном современном радиаторе.

Но физический холод был ничто по сравнению с тем леденящим ужасом, который сковывал мою душу по совершенно иной причине.

Тысяча семьсот восемьдесят девятый год.

Эта дата пульсировала в моем мозгу, как сигнал воздушной тревоги. Я знала ее со школьной скамьи. Любой человек из моего времени, даже самый отъявленный двоечник, слышал о Великой французской революции, о гильотине, о якобинском терроре и реках крови, которые очень скоро зальют эти замерзшие мостовые. Моя внутренняя «Кассандра» билась в форменной истерике. Глядя на изможденные, посиневшие от холода лица парижских бедняков, жавшихся к стенам домов в поисках защиты от пронизывающего ветра, я видела не просто нищих — я видела будущих санкюлотов. Я знала, что у нас в запасе всего несколько месяцев до того момента, как этот пороховой погреб взлетит на воздух.

Василий Петрович сидел напротив меня. В отличие от меня, он казался совершенно невозмутимым. Граф был облачен в дорожный сюртук на лисьем меху, его воротник был поднят, а на коленях лежал массивный дорожный сундук с документами. Его спокойное, мужественное лицо с характерной ироничной складкой упрямых губ выражало лишь легкую досаду на дорожные неудобства.

— Вы совершенно посинели, пташка моя, — с нежностью, но и с легкой усмешкой произнес муж, перехватывая мой затравленный взгляд. Он протянул руку в лайковой перчатке и ободряюще сжал мое плечо сквозь слои меха. — Держитесь. Мы почти прибыли. Сен-Жерменское предместье уже за следующим поворотом. Наш особняк, конечно, не итальянская вилла, но я приказал растопить камины за сутки до нашего приезда.

— Василий Петрович, — мой голос дрогнул то ли от холода, то ли от нервного напряжения. — Зачем мы вообще сюда вернулись? Оставили теплый, безопасный Неаполь... Оставили наших персидских котов! Эта страна... она больна. Вы разве не чувствуете, как здесь пахнет? И это отнюдь не запах фиалок.

Граф тяжело вздохнул, его серые глаза потемнели, мгновенно утратив светскую расслабленность.

— Я чувствую, Аннушка. Поверьте старому дипломату, я чую запах грозы задолго до того, как ударит первый гром. Именно поэтому мы здесь. Дела Империи не ждут, когда выглянет солнышко. Петербург требует моего присутствия поближе к Версалю, чтобы понимать, насколько глубока трещина под троном французского короля. К тому же, нам необходимо лично уладить вопросы с нашими французскими активами. Оставлять их сейчас здесь без присмотра было бы верхом легкомыслия.

Наша карета, наконец, тяжело ввалилась в распахнутые чугунные ворота нашего особняка в Сен-Жерменском предместье — самом аристократическом, самом фешенебельном и, как я теперь знала, самом обреченном районе Парижа.

Во внутреннем дворе нас уже встречала целая армия слуг во главе с нашим невозмутимым Архипом. Едва дверца экипажа отворилась, на нас обрушился ледяной порыв ветра. Я выскользнула из кареты, опираясь на сильную руку мужа, и мы поспешили внутрь.

Особняк встретил нас гулким эхом шагов и относительным теплом. Камины в главной анфиладе действительно пылали, пожирая целые горы драгоценных по нынешним временам дров, но высокие потолки с лепниной и огромные окна все равно не давали помещениям прогреться до конца. Изо рта при разговоре вырывались едва заметные облачка пара.

Моя верная Даша и подоспевшая Настасья тут же бросились снимать с меня тяжелые шубы, причитая вполголоса на суровую парижскую погоду и «бестолковые хранцузские печи».

— Батюшки-светы, матушка графиня, да как же в таких хоромах жить-то? Продувает насквозь! — ворчала Настасья, кутаясь в пуховый платок. — То ли дело наши, смоленские изразцовые печи! Раз натопил — три дня дух держится!

— Ничего, Настасья, согреемся, — процедила я сквозь стучащие зубы, кутаясь в шаль, которую мне подала Даша. — Принеси-ка нам лучше горячего чаю с медом, да поживее.

Василий Петрович, едва сбросив дорожный плащ и не дав себе ни минуты на отдых после изматывающего пути, тут же прошел в свой кабинет.

— Архип! Позови барона Жозефа ко мне. Немедленно. И принесите чернила, мои, кажется, замерзли в дороге, — властно скомандовал граф, на ходу расстегивая сюртук.

Я, ведомая женским любопытством и тревожным предчувствием, проскользнула в кабинет следом за мужем и бесшумно опустилась в глубокое кресло у самого камина, протянув озябшие руки к спасительному огню.

Глава 2. Хлебный бунт и спичка для порохового погреба

К концу февраля ледяная хватка зимы начала понемногу ослабевать, но на смену физическому холоду в Париж пришел холод иного рода — липкий, сводящий желудки и помрачающий рассудок холод настоящего, неприкрытого голода.

Французская казна была пуста, прошлогодний урожай погиб от градобития и морозов, а цены на пшеницу взлетели до небес. Если в наших особняках Сен-Жерменского предместья всё еще подавали белые булки к утреннему шоколаду, то в рабочих кварталах Сент-Антуан и Сен-Марсель за черствую корку хлеба уже начали убивать.

Мой внутренний компас историка, отсчитывающий дни до начала катастрофы, вращался как сумасшедший. Атмосфера в городе сгустилась настолько, что, казалось, по ней можно было ударить молотком и высечь искры.

В тот день мы с Василием Петровичем возвращались от нашего швейцарского банкира. Граф методично и безжалостно, как хирург, отсекающий пораженные гангреной ткани, выводил наши капиталы из французских предприятий, перенаправляя их в туманный и стабильный Лондон.

Наша карета, украшенная воронцовскими гербами, медленно катилась по узкой, зажатой между высокими серыми домами улице Сент-Оноре. Внезапно кучер резко натянул вожжи. Кони тревожно заржали, застучав копытами по мостовой. Экипаж дернулся и остановился.

— В чем дело, Архип? — Василий Петрович, не отрываясь от просмотра векселей, чуть приоткрыл застекленное оконце.

— Бунтуют-с, Ваше Сиятельство, — сурово доложил наш смоленский камердинер, сидевший на козлах рядом с кучером. — Дорогу перегородили. Булочную громят. Прикажете пробиваться или в объезд повернем?

Я прильнула к стеклу. То, что я увидела, заставило кровь застыть в жилах. Это была не картинка из школьного учебника истории. Это была живая, пульсирующая, грязная и страшная реальность.

У дверей пекарни, над которой болталась покосившаяся железная вывеска в форме кренделя, а надпись золотом гласила: A la Gerbe d'Or колыхалась разъяренная толпа. Люди в рваных куртках, женщины в засаленных чепцах с изможденными, серыми лицами и худые, как скелеты, подростки осаждали дубовые двери. Раздался звон разбитого стекла — кто-то швырнул булыжник в витрину. Из глубины лавки донеслись отчаянные крики пекаря, а в следующее мгновение толпа хлынула внутрь.

Через секунду из дверей посыпались люди. Они несли не золото и не шелка — они дрались за недопеченные батоны и мешки с серой мукой. Женщина прямо на мостовой вцепилась мертвой хваткой в край мешка, который тащил дюжий мастеровой. Мука белым облаком взвилась в воздух, оседая на их грязных лицах, делая их похожими на чудовищных призраков.

— Боже мой... — прошептала я, инстинктивно подаваясь назад. Мой двадцать первый век с его гуманизмом и сытостью восстал против этой первобытной дикости. Я потянулась к ручке дверцы. — Василий Петрович! Мы должны им помочь, они же убивают друг друга!

Стальная рука мужа мгновенно легла на мое запястье, намертво блокируя мое движение.

— Сидите смирно, Анна! — его голос прозвучал как удар хлыста, резко и жестко. — Архип, не сметь двигаться с места! Ждать, пока толпа схлынет!

Я возмущенно обернулась к нему, но, увидев глаза графа, осеклась. В них не было ни жестокости, ни высокомерия — только холодный, кристально ясный расчет и инстинкт защитника.

— Если вы сейчас бросите им кусок хлеба или монету, душа моя, они разорвут нас на части вместе с этой каретой, — тихо, но веско пояснил Василий Петрович, не отпуская моей руки. — Благотворительность в толпе голодных оборачивается кровью дарителя. Запомните это, если хотите выжить в этой стране.

Он был прав. Абсолютно, безжалостно прав. Я сглотнула подступивший к горлу ком и откинулась на бархатные подушки, чувствуя себя бессильной и жалкой в своих соболях на фоне этой человеческой трагедии.

Толпа вокруг пекарни начала рассеиваться, унося добычу по грязным переулкам. И тут мое внимание привлек щуплый, вертлявый юноша в поношенном коричневом сюртуке. Он не лез в драку за муку. Вместо этого он ловко шнырял между возбужденными людьми, раздавая и продавая за мелкие медные сун какие-то серые брошюры, отпечатанные на дешевой, рыхлой бумаге.

Он выкрикивал что-то звонким, сорванным голосом, и я видела, как мастеровые, только что прятавшие за пазуху украденный хлеб, жадно хватали эти листки.

Василий Петрович тоже заметил парня. Граф чуть опустил стекло и, когда юноша пробегал мимо нашей кареты, бросил на мостовую серебряную монету.

— Эй, любезный! — окликнул его Воронцов по-французски с безупречным парижским прононсом. — Дай-ка мне свой товар!

Юноша, увидев сверкнувшее на грязном снегу серебро, мгновенно подскочил, схватил монету и, широко ухмыльнувшись, сунул в окно экипажа тонкую книжицу.

— Читайте, гражданин аристократ! — дерзко бросил он. — Пока не поздно!

Архип на козлах угрожающе зарычал, готовый спрыгнуть и проучить наглеца кнутом, но Василий Петрович лишь усмехнулся и поднял стекло, отрезая нас от уличного гомона.

Кучер наконец-то смог тронуть лошадей, и наша карета медленно покатилась прочь от разграбленной пекарни.

Граф, брезгливо стряхнув с брошюры уличную пыль, поднес ее к глазам. На серой обложке крупным, кричащим шрифтом было отпечатано:

«Qu'est-ce que le tiers-état?» (Что такое третье сословие?) Автор: Эммануэль-Жозеф Сийес.

Я знала этот текст. На уроках истории в школе нам рассказывали, что именно эта брошюра стала идейным манифестом Великой французской революции. Но одно дело — читать об этом в сухом учебнике, сидя за партой, и совершенно другое — видеть этот потертый листок в руках своего мужа в замерзающем, голодном Париже 1789 года.

Василий Петрович углубился в чтение. Его лорнет медленно скользил по строчкам. По мере того как он читал, ироничная улыбка исчезала с его губ, уступая место глубокой, мрачной сосредоточенности.

Глава 3. Бриллианты королевы и новые фижмы

События в Париже разворачивались с пугающей неотвратимостью, но Версаль, казалось, существовал в совершенно иной реальности, надежно отгородившись от голодающего города золоченой решеткой своих ворот.

Несмотря на мои мрачные предчувствия и приказы графа сворачивать французские инвестиции, наш статус и дипломатические связи обязывали нас соблюдать политес. Мы не могли просто сидеть взаперти в Сен-Жерменском предместье. В середине марта Василий Петрович сообщил, что мы получили приглашение на малый дневной прием к королеве.

— Вам придется навестить мадам Бертен, душа моя, — заметил муж за завтраком, просматривая пригласительный билет, украшенный вензелями Марии-Антуанетты. — Для Версаля ваши дорожные платья слишком скромны. Двор всё еще требует безупречного блеска, даже если этот блеск оплачивается в долг.

Визит к Розе Бертен, знаменитой модистке и «Министру моды», стал для меня настоящей пыткой. В то время как за окном её роскошного ателье на улице Сент-Оноре то и дело проезжали повозки с угрюмыми, вооруженными палками бедняками, мы часами обсуждали оттенки шелка и ширину фижм.

Новые фижмы, которые мне соорудили для этого приема, превосходили все мыслимые размеры. Они были настолько широкими, что мне пришлось буквально протискиваться в двери ателье боком. Я смотрела на себя в огромное зеркало, затянутая в жесткий корсет и увенчанная очередной нелепой прической-«пуфом», и чувствовала себя наряженной куклой, которую готовят к закланию на алтаре безумия.

— Вы прекрасны, графиня! — ворковала мадам Бертен, прикалывая к моему корсажу кружевную розу. — Сама королева не сможет оторвать от вас глаз!

«Боюсь, королеве скоро будет не до моих кружев», — мрачно подумала я, но вслух лишь вежливо поблагодарила модистку.

Поездка в Версаль подтвердила мои худшие опасения.

Едва мы миновали Зеркальную галерею и вошли в Большие апартаменты королевы, меня оглушила атмосфера абсолютной, звенящей беспечности. Здесь не было ни следа той тревоги, которая висела над Парижем. Придворные дамы щебетали о новых театральных постановках, кавалеры обсуждали карточные долги, а воздух, как и год назад, был густо пропитан ароматами флердоранжа и пудры.

Мария-Антуанетта принимала гостей в своем любимом Салоне Мира. Она сидела в окружении фрейлин, блистательная, смеющаяся и совершенно ослепительная.

На шее королевы, привлекая всеобщее внимание, сверкало колье немыслимой красоты и стоимости — то самое знаменитое «ожерелье королевы», история с которым несколько лет назад потрясла всю Европу и нанесла колоссальный удар по репутации монархии. И хотя суд оправдал Марию-Антуанетту, доказав, что она стала жертвой мошенников, сам факт того, что она сейчас, в дни страшнейшего финансового кризиса, демонстрировала подобные бриллианты, казался мне политическим самоубийством.

Когда подошла наша очередь, Василий Петрович безупречно поклонился, а я присела в глубоком реверансе, едва удерживая равновесие из-за необъятных фижм.