Читаем На переломе веков онлайн бесплатно

глава первая

ЧАСТЬ I. ТРИУМФАЛЬНОЕ ВОЗВРАЩЕНИЕ

Глава 1. Воздух без Павла

Моя тяжелая дорожная карета, запряженная четверкой свежих лошадей, катилась по петербургской брусчатке, и с каждым стуком колес я чувствовала, как с моей груди спадает невидимая, но удушливая тяжесть.

Стоял теплый, напоенный запахами цветущей липы июнь 1801 года.

Я опустила стекло дверцы и с наслаждением вдохнула свежий невский бриз. Город изменился. Точнее, изменился сам воздух в нем. Всего три месяца назад этот воздух был отравлен животным, липким страхом, который сочился из каждого камня мрачного Михайловского замка.

Я прекрасно помнила те страшные годы. Император Павел Петрович, мой давний, параноидальный враг, взойдя на престол после смерти Екатерины, превратил Россию в гигантскую, выкрашенную в прусские цвета казарму. Запрет на французскую моду, запрет на вальсы, запрет на круглые шляпы... Люди боялись выходить на улицу, чтобы не попасться на глаза брызжущему слюной монарху, заставлявшему вельмож в грязи вылезать из карет и кланяться ему в ноги.

Но в ночь на 12 марта 1801 года всё закончилось. Тяжелая золотая табакерка графа Зубова и офицерский шарф поставили кровавую, но неизбежную точку в правлении Павла.

Мой многолетний кошмар был мертв. А я — жива.

Я смотрела в окно кареты на прохожих. Невский проспект словно вырвался из сумасшедшего дома. Мужчины, еще вчера носившие нелепые пудреные букли и прусские мундиры, щеголяли в щегольских французских фраках и — о чудо! — в тех самых запрещенных круглых шляпах-цилиндрах. Дамы избавились от тяжелых фижм и порхали по тротуарам в легких, полупрозрачных платьях с завышенной талией в стиле ампир. Петербург жадно, судорожно дышал свободой, дарованной новым молодым Императором Александром I.

Карета свернула на Миллионную улицу и плавно остановилась перед коваными воротами роскошного трехэтажного особняка.

Дома Воронцовых. Моего дома.

Двери распахнулись. На крыльцо высыпала вышколенная дворня во главе со стареющим, но всё таким же невозмутимым мажордомом. Они кланялись низко, с искренним благоговением.

Лакей откинул подножку, и я грациозно сошла на петербургский тротуар.

— С возвращением, Ваше Сиятельство, — мажордом склонился в глубоком поклоне. — Мы так долго ждали вас.

Я окинула взглядом фасад особняка, который пустовал много лет.

Мой дорогой, умный, незабвенный муж Василий Петрович Воронцов покинул этот мир , в нашей итальянской вилле. Он ушел тихо, во сне, разменяв девятый десяток. До самого последнего дня его ум оставался острым как бритва, а шутки — едкими. Наш союз, начавшийся как сделка по выживанию, превратился в самую глубокую и преданную дружбу, какую только можно вообразить.

Умирая, граф оставил мне всё. Колоссальное состояние, поместья с десятками тысяч душ, счета в лондонских банках и этот дворец на Миллионной. Завещание было составлено так виртуозно, что ни один из дальних родственников не смог отсудить у меня ни копейки. Василий Петрович защитил меня даже из могилы.

Я медленно поднялась по мраморной лестнице в парадный холл. Внутри пахло пчелиным воском и легкой сыростью пустующего дома.

Сняв легкие дорожные перчатки, я подошла к огромному венецианскому зеркалу в золоченой раме, стоявшему в простенке между окнами.

Из зазеркалья на меня смотрела женщина сорока лет. Вернее, сорок мне было по документам этой эпохи. Но то ли целебные воды Карлсбада, то ли сам факт моего невероятного перемещения во времени сыграли со мной странную шутку. Я выглядела максимум на тридцать. В темных волосах не было ни единого седого волоска, кожа оставалась фарфоровой и упругой, а талия — такой же тонкой, как в тот день, когда я венчалась в серебряной парче.

Только глаза выдавали всё. В них больше не было ни капли наивности. Это были холодные, темные омуты человека, который пережил трех монархов, играл в геополитические шахматы с величайшими умами столетия и знал, что произойдет с этим миром через сто лет.

— Жозеф, — не оборачиваясь, бросила я своему секретарю, который бесшумной тенью замер у дверей. За эти годы он обзавелся благородной сединой на висках, но остался всё тем же преданным гением логистики.

— Слушаю, мадам графиня.

— Распорядись открыть все комнаты, проветрить залы и расчехлить мебель. Вызови лучших флористов и поваров. И отправь визитные карточки британскому и французскому посланникам.

Я отвернулась от зеркала, стягивая с плеч легкую кашемировую шаль. Внутри меня разгорался знакомый, будоражащий кровь азарт.

— Я слишком долго сидела на европейских водах, Жозеф. Пора встряхнуть этот город. Пусть Петербург знает: вдова графа Воронцова вернулась домой.

глава вторая

Глава 2. Вдова во вдовьем царстве

Вдовство в девятнадцатом веке — статус парадоксальный. Для женщины бедной или зависимой оно оборачивалось катастрофой и пожизненным прозябанием в монастыре или на хлебах у скупых родственников. Но для женщины, обладающей колоссальным состоянием и не обремененной маленькими детьми, вдовство становилось синонимом абсолютной, опьяняющей свободы.

Я ехала в Павловск и размышляла об этой иронии судьбы.

Моя карета катилась по ухоженной дороге, обсаженной вековыми деревьями. Стояло ослепительное, жаркое лето. Я была одета в элегантное дорожное платье из темно-лилового шелка — цвет так называемого «полутраура», который светские правила позволяли носить вдовам спустя три года после кончины супруга. Я чувствовала себя цветущей, полной сил и энергии. Мои сорок лет, вызывавшие бы ужас у любой моей современницы, для меня, человека из будущего, ощущались как самый расцвет женственности.

Однако цель моего путешествия диктовала совершенно иные эмоции. Я ехала во вдовье царство.

Дворец в Павловске, любимое детище Марии Федоровны, снаружи выглядел как изящная палладианская вилла, утопающая в роскошном английском парке. Но стоило мне переступить порог, как на меня пахнуло склепом.

Светлое июльское солнце, казалось, не проникало сквозь задернутые тяжелые шторы. Слуги, встречавшие меня, были облачены в глухие черные ливреи. В коридорах стояла гнетущая, неестественная тишина, нарушаемая лишь тихим тиканьем напольных часов да приглушенными шагами. Двор вдовствующей Императрицы носил траур не только по протоколу — он носил его в душе.

Меня проводили в личный кабинет Марии Федоровны.

Когда тяжелые двери закрылись за моей спиной, женщина, сидевшая у камина, медленно поднялась мне навстречу.

Я замерла, пораженная. Мы с ней были почти ровесницами — Марии Федоровне шел сорок второй год. Но передо мной стояла глубокая старуха.

Она была затянута в плотное черное платье из крепа без единого украшения. Ее лицо, когда-то славившееся свежестью и румянцем, осунулось, заострилось и приобрело землистый оттенок. Глаза покраснели и запали от бесконечных бессонных ночей и слез. Страшная мартовская ночь, когда в Михайловском замке пьяные заговорщики зверски забили насмерть ее мужа, сломала эту сильную, властную женщину, разделив ее жизнь на «до» и «после».

— Ваше Императорское Величество, — я опустилась в глубокий, искренний реверанс.

— Ах, Аннушка... Оставьте эти церемонии, — голос Марии Федоровны дрогнул.

Она шагнула ко мне и, нарушая все мыслимые правила этикета, порывисто обняла меня. Я почувствовала запах ладана, тяжелых лекарственных капель и старых слез.

— Как я рада вас видеть, дитя мое, — Императрица отстранилась и заглянула мне в лицо. В ее воспаленных глазах мелькнуло удивление. — Боже мой... Вы совершенно не изменились. Время словно замерло для вас в Неаполе. Вы выглядите такой же юной, как в тот день, когда выходили замуж за графа Воронцова.

— Целебные воды и покой творят чудеса, Государыня, — мягко ответила я, помогая ей вернуться в кресло и садясь напротив. — А еще меня поддерживала ваша дружба. Ваши письма в Европу были для меня глотком свежего воздуха все эти годы.

Мария Федоровна горько, надломленно усмехнулась.

— Письма... Да, мы много писали друг другу. Вы были одной из немногих, кому я могла доверить свои мысли в те страшные годы, когда... когда мой супруг был так болен своими подозрениями.

Она запнулась. Даже сейчас, после всего, что сделал с Россией безумный Павел, она отказывалась признавать его тираном. Для нее он оставался мученически убиенным Государем.

— Вы знаете, что они с ним сделали? — внезапно ее голос сорвался на звенящий, полный жуткой ненависти шепот. Она подалась вперед, вцепившись бледными пальцами в подлокотники кресла. — Они разбили ему голову тяжелой табакеркой! Они душили его офицерским шарфом! Те самые люди, которые еще утром клялись ему в верности, ели с его стола! Пален, Беннигсен, эти проклятые братья Зубовы!

Я молчала, почтительно опустив глаза, позволяя ей выговориться. Мой внутренний историк прекрасно знал все леденящие кровь подробности той ночи.

— А мой сын... Мой Александр! — из глаз Императрицы покатились крупные слезы. — Он знал! Может быть, он не хотел убийства, но он допустил его! И теперь он сидит на троне, залитом кровью родного отца, а убийцы ходят по Зимнему дворцу, гордо подняв головы!

Она достала батистовый платок и судорожно промокнула глаза. Я подала ей стакан с водой, стоявший на столике.

— Простите меня, Анна, — Мария Федоровна сделала глоток и постаралась взять себя в руки. Ее спина снова стала прямой, как стальная струна. В ней проснулась та самая гордая немецкая принцесса, матриарх огромного семейства Романовых. — Я позвала вас не для того, чтобы заливать слезами ваше чудесное лиловое платье.

Она поставила стакан и посмотрела на меня долгим, оценивающим взглядом. В этом взгляде больше не было вдовьей истерики. В нем читался холодный политический расчет.

— Вы вернулись в Петербург вдовой. Очень богатой, независимой вдовой с безупречной репутацией, — медленно произнесла Императрица. — У вас нет здесь родственников, которым вы обязаны. У вас нет нужды выпрашивать милости у нового двора. Вы защищены именем Воронцовых.

— Вы совершенно правы, Ваше Величество, — осторожно подтвердила я. — Я планирую открыть салон в своем особняке на Миллионной. Жить тихо, но со вкусом.

— Тихо не получится, Анна. Не в этой столице, — отрезала Мария Федоровна. — Новый двор моего сына... Это рассадник якобинцев и вольнодумцев. Александр окружил себя молодыми наглецами — Строгановым, Новосильцевым, Чарторыйским. Они называют себя «Негласным комитетом»! Они хотят дать волю крестьянам, переписать законы Империи, заигрывают с этим корсиканским выскочкой Бонапартом! А за их спинами стоят старые интриганы, убившие Павла.

Она наклонилась ко мне вплотную.

— Я сижу здесь, в Павловске, как в почетной ссылке. Ко мне ездят только старики. Молодежь боится моего траура. Мой сын отдаляется от меня, слушая своих «реформаторов». Мне нужны уши в столице, Анна. Мне нужны глаза в светских гостиных.

Я внутренне подобралась. Предложение было сделано.

— Ваш салон, графиня, — продолжала Мария Федоровна, — станет идеальным местом. К вам поедут все: и дипломаты, и гвардейцы, и эти молодые умники Александра. Они будут пить ваше вино, играть за вашими карточными столами и... болтать.

— И вы хотите, чтобы я слушала эту болтовню для вас? — прямо спросила я.

— Вы обязаны мне, Анна, — тон Императрицы стал жестким. — Когда-то я спасла вас от гнева Павла, уговорив Екатерину выдать вас замуж и услать в Европу. Я была вашим щитом. Теперь пришло время вам стать моим. Я должна знать, что замышляют убийцы моего мужа и куда эти мальчишки-реформаторы ведут Россию.

Я смотрела в глаза этой несчастной, но всё еще невероятно властной женщины.

Мой мозг стремительно просчитывал варианты. Быть официальной шпионкой вдовствующей Императрицы — это риск. Но с другой стороны... Быть информатором Марии Федоровны означало иметь абсолютную, железобетонную поддержку консервативной части общества. Александр I славился своей нерешительностью и чувством вины перед матерью. Если я буду поставлять ей информацию, я стану неприкосновенной даже для самого Императора.

Более того, это идеально вписывалось в мои собственные планы. Чтобы выжить и процветать в этой эпохе, нужно держать руку на пульсе истории.

Я медленно поднялась с кресла. Расправила складки своего роскошного шелкового платья и, глядя сверху вниз на стареющую, сломленную горем Императрицу, отвесила ей безупречный, глубокий дворцовый реверанс.

— Моя память не знает слова «забвение», Ваше Величество, — мой голос прозвучал ровно, уверенно и почтительно. — Я помню всё добро, что вы для меня сделали. Мой дом, мой салон и мои уши — в вашем полном распоряжении. Пусть молодые реформаторы играют в свои карты. Мы с вами будем смотреть в их карты.

Мария Федоровна облегченно выдохнула, и на ее бледном лице впервые за весь визит появилось подобие настоящей улыбки.

Когда моя карета покидала мрачные аллеи Павловского парка, выезжая навстречу яркому летнему солнцу, я откинулась на мягкие подушки.

Игра началась. И на этот раз мне не нужно было прятаться за спиной старого мужа или всесильной Екатерины. На этот раз я сама собиралась стать главным игроком за петербургским сукном.

глава третья

Глава 3. Призраки Екатерининского века

Мой первый официальный выход в свет состоялся в конце августа, на грандиозном балу у Нарышкиных.

За те годы, что я провела в Европе, наслаждаясь теплом Карлсбада и Неаполя, и дрожа от страха и ярости в Париже и Неаполе, петербургское общество изменилось до неузнаваемости. Когда я вошла в ярко освещенную бальную залу, у меня на мгновение закружилась голова — не от духоты, а от ощущения, что я попала в совершенно иную театральную постановку.

Исчезли пудреные парики, делавшие мужчин похожими на одинаковых белых мотыльков. Исчезли необъятные фижмы и стальные корсеты, в которых мы когда-то задыхались на екатерининских ассамблеях.

Новый, «александровский» Петербург играл в античность.

Юные девицы порхали по паркету в полупрозрачных муслиновых платьях с завышенной талией, перехваченной тонкой лентой под самой грудью. Их волосы были уложены в небрежные греческие узлы, а руки обнажены до плеч. Молодые офицеры щеголяли короткими стрижками à la Titus, как у римских императоров, и обсуждали не урожаи ржи, а права человека, конституцию и, разумеется, гений французского Первого Консула Бонапарта.

Это был двор молодости, дерзости и наивных либеральных иллюзий.

Я стояла у мраморной колонны, наблюдая за этим кружащимся калейдоскопом. Для своего возвращения я выбрала наряд, который идеально балансировал между новой модой и моим статусом. На мне было платье античного силуэта, но не из легкомысленного прозрачного муслина, а из тяжелого, текучего шелка глубокого изумрудного цвета. Единственным украшением служила знаменитая парюра — колье и серьги с крупными бриллиантами чистейшей воды,подарок государыни Екатерины, стоимость которых превышала бюджет небольшого европейского государства.

Молодежь бросала на меня любопытные, оценивающие взгляды. Я слышала шепотки за спиной.