Читаем Крылья орла онлайн бесплатно

Автор: Фирсов Алексей Сергеевич

Глава 1. Манифест и чертежи

Январь 1902 года дышал на Санкт-Петербург ледяным, колючим ветром с Балтики. Нева замерзла так глубоко, что сквозь серый лед, казалось, проступали очертания самого дна. Окна Аничкова дворца покрылись замысловатыми морозными узорами, напоминавшими Георгию чертежи сложных кристаллических решеток.

Император стоял у массивного стола, на котором под тяжелым бронзовым прижимом в виде коленчатого вала лежал особый документ. На плотной, чуть желтоватой бумаге верже четким министерским шрифтом было выведено: «Манифест о реформе государственного управления». Чуть ниже размашистым почерком Георгия стояла дата, разделившая историю страны на «до» и «после»: 1 сентября 1901 года.

Многие тогда, в сырую осень первого года нового века, решили, что русское самодержавие капитулировало. Великие князья плакали в своих дворцах, обвиняя Георгия в предательстве памяти отца; консерваторы пророчили скорую гибель государства, а радикалы в Женеве и Мюнхене недоуменно чесали затылки, понимая, что у них только что выбили из-под ног главный революционный козырь.Как можно орать-Долой самодержавие!-если самодержавие исчезло?

Но Георгий не был идеалистом. Он не верил в «волю народа» и презирал парламентскую демагогию западного образца. Для него Конституция от 1 сентября 1901 года была не уступкой толпе, а строго просчитанным инженерным решением.

Записка Георгия I в личном дневнике (сентябрь 1901 г.):

«Любая закрытая система, лишенная обратной связи и предохранительных клапанов, обречена на тепловой взрыв при избыточном давлении. Самодержавие в его прежнем виде — это паровой котел с заваренным наглухо свистком. Моя задача — не разрушить котел, а врезать в его стенку манометр и регулирующий клапан. Пусть избыток пара уходит в свист думских трибун, пока топка системы работает на полную мощность».

Дверь кабинета тихо приоткрылась. Вошел Петр Аркадьевич Столыпин, назначенный председателем Особого комитета по подготовке выборов. На его плечах еще лежал нерастаявший питерский снег, а в руках он сжимал тяжелую кожаную папку с первыми результатами по губерниям.

— Ваше Величество, — Столыпин склонил голову, проходя к столу. — Выборы в Государственную Думу по первой курии завершены. Большие города проголосовали очень активно.Деревня вяло.Сибирь и Степной край показали удивительную явку. Переселенцы идут к урнам как к причастию. Но... Таврический дворец гудит.

— Гудит, говорите? — Георгий слабо улыбнулся, указывая министру на кресло. — Это хорошо, Петр Аркадьевич. Значит, тяга в дымоходе есть. Кто лидирует?

— Адвокаты, земские деятели, профессура, — Столыпин со вздохом раскрыл папку. — Много болтунов, государь. Люди, которые ни разу в жизни не управляли даже сельской мельницей, уже составляют проекты передела всей казны. Они требуют права вето на военный бюджет и назначения министров. Если мы дадим им волю, они превратят законы в кашу.

Георгий подошел к окну, глядя на заснеженный плац.

— Они будут требовать всего и сразу, Петр Аркадьевич. Это естественная реакция организма, который слишком долго держали в темноте. Но вы не должны бояться их речей. Наша задача — ограничить их рамками технического надзора. Пусть Дума контролирует бюджет и выявляет воров,контролирует качество дорог, честность интендантских поставок и распределение земских фондов. Но армия, флот, внешняя политика и технологии останутся в моих .

Столыпин внимательно посмотрел на молодого императора.

— А если они заблокируют бюджет?

— Не заблокируют, — холодно отрезал Георгий. — По закону от 1 сентября, если Дума не принимает бюджет в установленный срок, автоматически продлевается действие бюджета предыдущего года. Система не остановится из-за их упрямства. Мы просто продолжим движение по старым рельсам, пока они не научатся нажимать на нужные рычаги.

— Есть еще один щекотливый вопрос, Ваше Величество, — Столыпин перелистнул страницу депеши. — Из Варшавы сообщают о начале работы автономного Сейма. Польская шляхта празднует победу. Радикалы уже требуют вывода русских гарнизонов и создания собственной таможни. Генерал-губернатор в панике.

Георгий обернулся. Его лицо стало жестким, а взгляд — сосредоточенным, как у стрелка перед выстрелом.

— Передайте генерал-губернатору, чтобы он выпил валерьянки и не мешал работать механизму, — произнес Император. — Вывод гарнизонов? Исключено. Оборона границ — это прерогатива Короны. Но польский Сейм получит то, ради чего я его создавал. Они хотят свои деньги? Пусть вводят польский злотый, но он должен быть намертво, один к одному, привязан к нашему золотому рублю. Они хотят свои законы? Пусть принимают свой гражданский кодекс, но железные дороги и телеграфные линии в Польше будут подчиняться моим стандартам.

Георгий подошел к карте западных окраин.

— Поймите, Петр Аркадьевич, польский сепаратизм держался на обиде и отсутствии дела. Теперь я даю им дело. В Варшаве мы закладываем крупнейший завод по сборке автомобилей. Польские инженеры будут получать патенты в Петербурге, а польские рабочие — зарплату, защищенную моим Трудовым кодексом. Если они решат взбунтоваться — они взбунтуются против собственного благополучия. А на это не пойдет ни один прагматичный поляк.

Столыпин молча покачал головой, поражаясь тому, как Георгий препарирует вековые национальные конфликты, словно разбирает заклинивший затвор винтовки. Здесь не было места сантиментам или имперскому шовинизму — только чистая, дистиллированная целесообразность.

-Государь,люди не редко поступают вопреки выгоде.

-Конечно,дураки делают так что наносят вред и себе и другим.Наша задача чтобы люди видели результат и судили не по словам,а по делам.Одни слова,без последствий-стоят мало.

Вечером, когда Столыпин уехал составлять инструкции для губернаторов, Георгий прошел в жилую половину дворца. В малой гостиной у камина сияла мягким светом лампа. На ковре, раскинув лапы, дремали Норфолк и Снег. Услышав шаги хозяина, шпицы лениво приподняли головы, но, убедившись, что опасности нет, синхронно вздохнули и снова закрыли глаза.

Глава 2. Стальной саботаж

Январский мороз 1902 года не просто кусал за щеки — он звенел. В воздухе над Выборгской стороной Петербурга висела ледяная игла, но обычного густого, жирного дыма над трубами Путиловского, Невского и Обуховского заводов не было. Великие гиганты замерли. Их топки остывали, а вместе с ними остывала и вера обывателей в то, что новый Трудовой кодекс заработает без боя.

Вместо привычного гудка, созывавшего тысячи рабочих на смену, над заснеженными улицами разносился лишь глухой шорох шагов. Тысячи мужчин в потертых полушубках и стоптанных сапогах стояли перед закрытыми воротами. На чугунных решетках висели тяжелые амбарные замки, опутанные стальными цепями. Владельцы заводов — синдикат крупнейших промышленников Империи — объявили скоординированный локаут.

Они решили укротить «Царя-инженера» голодом его же рабочих.

Заговор за закрытыми дверями

В Мариинском дворце, в парадном зале, где обычно пахло дорогим парфюмом и министерским сукном, сегодня пахло гарью от каминов и застоявшимся коньячным перегаром. За длинным столом сидел цвет российской индустрии: старик Путилов-младший, представители барона Нобеля, уральские заводчики Демидовы и московские текстильные короли Рябушинские.

Георгий вошел без свиты, сопровождаемый лишь Зубатовым, который нес под мышкой тонкую синюю папку. Император не стал садиться во главе стола. Он остался стоять, опершись руками на спинку свободного кресла, внимательно всматриваясь в холеные, но сейчас напряженные лица фабрикантов.

— Итак, господа, — негромко, но отчетливо произнес Георгий. — Вы решили остановить машины. Вы думаете, что если запереть ворота и выставить людей на мороз, то закон от 1 сентября превратится в бумагу для растопки ваших каминов?

Представитель московских фабрикантов, вальяжный и уверенный в своей безнаказанности Рябушинский, поднялся с места. Он поправил золотое пенсне и вежливо, но твердо произнес:

— Ваше Величество, мы не бунтовщики. Мы — опора трона и бюджета. Но ваш Трудовой кодекс — это экономическое самоубийство. Восьмичасовой рабочий день разорит нас. Французские и английские заводы работают по двенадцать часов. Если мы сократим смену, себестоимость нашей стали и текстиля вырастет на треть. Мы потеряем рынки. Мы просто не можем платить ту же плату за две трети прежнего труда. Локаут — это не бунт, это вынужденная консервация активов.

Остальные промышленники согласно закивали. Старик Демидов глухо кашлянул в кулак:

— Извольте понять, Государь... Мужик наш — он не немец. Ему дай волю — он пропьет эти четыре свободных часа. Ему строгость нужна, работа от зари до зари. Иначе — смута.

Георгий слушал их молча. На его губах не было гнева — лишь легкая, почти жалостливая усмешка инженера, слушающего лепет нерадивых студентов. Он жестом приказал Зубатову открыть папку.

— Вы говорите о себестоимости и рынках, господа. Но вы пользуетесь формулами эпохи парусного флота, — Георгий взял мел и подошел к столовой доске, которую по его приказу установили в углу зала. — Давайте посчитаем. Вы утверждаете, что объем выпускаемой продукции прямо пропорционален времени работы. Это линейная функция. Но человек — не паровая машина. Он биологическая система со сложной кривой утомляемости.

— Смотрите на цифры, — Георгий обернулся к застывшим промышленникам. — За двенадцать часов изнурительного труда рабочий выдает полезный объем, эквивалентный всего девяти часам его максимальной производительности. Последние четыре часа он не работает — он имитирует труд. Его движения медленны, внимание притуплено. Именно в эти последние четыре часа происходит 85% всех поломок оборудования и 90% производственного брака!

В зале повисла мертвая тишина. Никто из присутствующих никогда не видел, чтобы император доказывал свою правоту с помощью интегрального исчисления.

— А теперь самое интересное, — Георгий хищно прищурился. — Если мы делим сутки не на две смены по двенадцать часов, а на три смены по восемь часов, ваши станки работают двадцать четыре часа в сутки без остановок на пересменку и остывание. При этом каждый рабочий трудится на пике своей формы. Суммарный выпуск за сутки при трехсменной работе по восемь часов составляет:

Вывод :

Переход на 8-часовую смену при трехсменном графике увеличивает суточную производительность вашего завода на 17,6% при одновременном снижении брака практически до нуля. Вы не теряете деньги, господа. Вы зарабатываете больше. Но ваша серая костная система управления не способна это просчитать.

Рябушинский медленно снял пенсне, его лицо побледнело.

— Ваше величество... Ваши расчеты красивы на бумаге. Но где нам взять людей на третью смену? Это же потребует найма сотен тысяч новых рабочих! Квартирный вопрос, логистика...

— Для этого я и издал указ о свободном переселении и строю Новониколаевск, — отрезал Георгий. — Рынок труда перенасыщен. В деревнях миллионы лишних рук, которые мечтают о стабильном заработке. Но вы предпочитаете выжимать последние соки из тех, кто уже стоит у ваших станков, потому что так проще.

Старик Путилов поднялся, тяжело опираясь на трость.

— Ваше Величество, пусть так. Но мы не откроем ворота, пока вы не отмените пункт о легализации рабочих союзов. Профсоюзы — это гнездо социалистов. Они начнут диктовать нам условия.

Георгий подошел к столу и взял синюю папку Зубатова.

— Они начнут диктовать условия, если вы оставите их один на один с революционными агитаторами, — веско произнес Император. — Но с сегодняшнего дня все профсоюзы переходят под патронаж Министерства внутренних дел. Сергей Васильевич Зубатов лично контролирует их устав. Мы даем рабочим легальный инструмент защиты их прав — суды, кассы взаимопомощи, медицинское страхование. Если рабочий сможет решить свой спор с вами через государственного арбитра, ему не нужны будут забастовки, ленинские «Искры» и баррикады.

Газетный привод: Хлеб и пенициллин

Утро в Аничковом дворце пахло свежемолотым мокко, горячими сливками и свежей типографской краской. За высокими окнами малой столовой, выходящими на скованную льдом Фонтанку, занимался бледный, морозный петербургский рассвет. Февраль тысяча девятьсот второго года обещал быть холодным, но внутри, в столовой, царило абсолютное, уютное тепло.

Георгий сидел во главе небольшого стола в простом домашнем сюртуке. Перед ним возвышалась стопка утренних газет — как столичных, так и лондонской «Таймс» и парижской «Фигаро». Напротив него Виктория, сияющая и окончательно вернувшая себе румянец после страшной крымской лихорадки, кормила с ложечки восьмимесячного Виктора. Малыш пускал пузыри и тянулся пухлыми ручками к серебряной сахарнице.Тории нравилось самой кормить малыша.Не потому что она не доверяла няням.

— Потрясающе, — Георгий сделал глоток кофе и с усмешкой бросил на стол номер «Биржевых ведомостей». — Еще вчера они называли меня «разрушителем устоев», а сегодня поют осанну моей прозорливости. Пресса, Тория, обладает поразительно короткой памятью и высочайшим коэффициентом приспособляемости.

Виктория передала сына подошедшей няне, вытерла руки крахмальной салфеткой и потянулась к газете. — Что пишут, Жорж? Про твою вчерашнюю... как ты это назвал? «Пресс-конференцию»?

— Именно так. Термин американского происхождения, но он отлично работает, — Император откинулся на спинку стула. — Нельзя просто издать закон и спустить его сверху. Нужно объяснить механику его работы тем, кто формирует общественное мнение.

Накануне Георгий совершил поступок, немыслимый ранее для русского самодержца. Вместо того чтобы выпустить сухой манифест о разрешении кризиса с локаутами, он пригласил во дворец три десятка ведущих журналистов. В зале была установлена грифельная доска, и Император лично, с мелом в руках, продемонстрировал прессе те же самые математические выкладки об усталости металла и человеческих мышц, которые он показывал промышленникам. Журналистам раздали отпечатанные в типографии брошюры с графиками производительности труда.

Виктория пробежала глазами передовицу.

Выдержка из статьи в «Новом Времени»:«...Его Императорское Величество предстал перед нами не только как Помазанник Божий, но и как величайший счетовод Империи. Цифры, начертанные монаршей рукой, неопровержимо доказали: восьмичасовой рабочий день — это не уступка социалистам, а залог промышленной мощи России. Фабриканты, запершие ворота заводов, оказались не радетелями за экономику, а слепыми ретроградами, не умеющими считать собственную выгоду. Государь с математической точностью вывел формулу русского благополучия...»

— Они в восторге, Жорж, — улыбнулась Виктория. — Ты заставил журналистов почувствовать себя студентами на лекции гениального профессора.