Читаем Отрыв онлайн бесплатно

— Все хорошо, мальчики? — спросила Долорес и поинтересовалась, о чем мы беседуем.

— Он обзывает меня метатезой, — ответил Гаспар.

Долорес взглянула на пустые бутылки и, пожалуй, поняла смысл слова «метатеза».

— Машину поведу я, — решила она.

И они уехали.

Ах! Сегодня утром я проснулся здоровым человеком!

Осознание собственного исцеления настигло меня мгновенно. Вряд ли кто-то после пробуждения первым делом думает проверить, помнит ли он свое имя. Чаще всего мы думаем, какой сегодня день. Путешественники могут засомневаться насчет страны, в которой находятся. Для того, чтобы задаться вопросом «как меня зовут?», нужно быть шпионом под прикрытием или кем-то вроде меня. Вот почему мне следовало догадаться, что произойдет нечто грандиозное, однако вместо этого я встал и задумался, какой сегодня день недели.

Больной человек, очнувшийся от счастливой амнезии сновидений, первым делом исследует собственное тело, ищет признаки поразившего его недуга и подмечает изменения. С тех пор, как со мной приключилась известная оказия, я по-другому и не поступал: каждый день начинался с проверки, полегчало ли мне и не вернулось ли имя. Наверное, дело дошло до некоторой доли смирения, поскольку никаких перемен не наблюдалось, и я не заботился о своем имени больше, чем вчера. Единственное, что я заметил, — это тошнота, настолько легкая, что и внимания не обратил. Сначала я подумал: «Какой сегодня день?» Затем: «Чем я собирался заняться?» Как вдруг: «Амбруаз Матьё».

Амбруаз Матьё?

Амбруаз Матьё!

Наконец: «Разбудить жену и сообщить новость?»

Супруга не любит, когда ее будят. Для этого нужен весомый повод, а у нас с ней сильно расходятся взгляды на выдающееся и рядовое. Самое главное — поспать еще полчасика. Я предоставил ее сновидениям и спустился приготовить завтрак.

За этим нехитрым занятием я полностью поддался потоку мыслей, как бывает, когда выздоровел, но не можешь не думать о затянувшейся ране, об исчезнувшем синяке. Прямо тянет пощупать то место, изучить его со всех сторон, поэтому я обратился к самому себе: «Ну что, Амбруаз Матьё? Похоже, вы выздоровели, Амбруаз Матьё? Вас по-прежнему зовут Амбруаз Матьё, Амбруаз Матьё?»

Я случайно налил себе двойную порцию кофе и чуть не намазал на хлеб горчицу вместо абрикосового варенья.

Когда Паскаль спустилась, я встретил ее словами:

— Ну-ка, спроси, как меня зовут.

Еще не проснувшись до конца, она недоуменно спросила:

— Амбруаз Матьё?

Весь день я только и думал что об этом чуде, но радовался осторожно, не переставая удивляться: что за странная болезнь? Сначала является из ниоткуда, потом таким же загадочным образом проходит. Удивительно, что на осмотрах ничего не обнаружилось. Больше похоже на кошмарный сон. Нет, ну правда, что за причуда — и так далее.

Я позвонил детям и сообщил им о своей болезни, которую тщательно скрывал с самого начала, и о выздоровлении. Оба вздохнули с облегчением: то, что рассказывала мама, сильно их обеспокоило. Сама мысль о том, что отец не помнит собственного имени, наводила на страшные выводы о его психическом состоянии, а так как они унаследовали часть моих генов, будущее выглядело пугающим. «Вот почему я им все рассказала, — оправдывалась предательница-жена. — Когда-нибудь от этого придумают средство, а дети уже предупреждены».

Прошел один день перемирия. Наверное, следовало завесить фасад дома флагами с моим именем… Я переписывал собственную биографию: жизнь поделилась на до, когда я даже не подозревал о нависшей опасности, и после — катастрофа, суровая, словно нападение, борьба, неоправдавшиеся надежды, отчаяние, битвы, усилия, постоянное давление, удивительным образом оказываемое пустотой. В этой парадоксальной войне вражеская оккупация сводилась к непрерывному отсутствию, и приходилось сражаться с врагом, чье коварство приняло форму небытия. За мной по пятам следовала даже не тень, а пропасть размером с меня, на грани которой приходилось двигаться на ощупь.

Теперь началась бесконечная череда одинаковых дней, сравнимых с теми, что я пережил ранее, не обращая внимания на радость и упоение от собственного имени.

— Тебе, наверное, полегчало, — заметила жена, — прямо груз с плеч.

— Так и есть, да, мне полегчало оттого, что я снова обрел вес своего имени.

У имен и вправду есть вес. Дети кинозвезд или высокопоставленных нацистов знают об этом не понаслышке и ощущают бремя наследия сильнее других. Журналисты, лишенные воображения, часто интересуются у них: «Тяжело ли приходится с таким именем?» Мне бы хотелось рассказать им, что ничуть не легче утратить имя вовсе, наблюдать, как оно отрывается и убегает прочь. Тут уже не получится обвинить и обличить кого-то, например отца или актера, — это между вами и вашим именем. Да и что вообще можно сказать о весе своего имени, когда вы сами, по собственному желанию отяготили его?

— Только представь, — предложила супруга, — вот так просыпается человек однажды утром и понимает, что его зовут Виктор Гюго…