Читаем Нежеланный брак онлайн бесплатно

ПАРА: Фэй и Дион

ТРОПЫ:

— Брак по договору

— Тайны прошлого

— Сварливый/солнышко

— Она влюбляется первой, но он сильнее

ПЕРЕВОД: t.me/library_books_bb

Дион

Когда бабушка позвала нас с братьями и сестрой в парадную гостиную, я все понял. Я не хотел признавать это, но знал — мой час настал.

Ее взгляд скользит по комнате, изучая моих четырех братьев и младшую сестру, а я изучаю ее. Аккуратно уложенные светлые волосы до плеч, идеально сидящий синий костюм, и тот холодный, безжалостный блеск в глазах, в котором сегодня нет ни капли доброты.

Я напрягаюсь, когда она прочищает горло, и сердце мгновенно проваливается в пустоту, как только ее ледяные зеленые глаза встречаются с моими. Я знаю, что она скажет, еще до того, как ее губы разомкнутся. Но осознание этого не делает ее слова легче.

— Дион, дата твоей свадьбы назначена, — объявляет она тоном, не допускающим возражений. — Она состоится через шесть месяцев.

Напряжение в комнате можно резать ножом. В воздухе висит ощущение обреченности.

— Понимаю, — выдыхаю я, не в силах полностью взять себя в руки. Мое привычное безразличие подводит меня, и я опускаю взгляд, не желая, чтобы мои братья и сестра видели, что творится у меня внутри.

Браки по расчету — традиция Виндзоров, и я знал, что этот день однажды наступит. Среди нас я — единственный, кто был помолвлен с детства, кто знал имя своей невесты уже больше десяти лет. Но это никогда не облегчало ситуацию. Нет. Это походило на медленную прогулку к эшафоту, и теперь, наконец, приговор приведен в исполнение.

Бабушка начинает говорить о свадьбе — обсуждает детали, сроки, но мне трудно сосредоточиться. Я могу думать только о Фэй, моей невесте.

Каждая мысль о ней неизменно окрашена чувством вины. Сегодня — не исключение. Вина за то, что я у нее забрал. И за то, что еще заберу. Ее жизнь должна была сложиться иначе. Но вместо этого я разрушу ее остатки.

— Дион? — голос бабушки разрывает тишину. Я вскидываю голову и осознаю, что в комнате повисло молчание. — Напомнить тебе о нашем соглашении? Хватит избегать Фэй.

Я сжимаю челюсть и коротко киваю. Мы с Фэй помолвлены с детства, но я узнал об этом только в шестнадцать. И как только смог, сбежал — сперва в школу-интернат, затем в университет за границей. Мысль о браке с девочкой, младше меня на десять лет, отталкивала меня. Но дело было не только в этом. Все дело было в том, что это — она.

Я бежал. Окунулся в международное расширение нашей корпорации после выпуска, лишь бы не видеть ее чаще нескольких раз в год. Работа за границей давала мне небольшую передышку. Но ее всегда было недостаточно.

Ее никогда не будет достаточно.

Бабушка продолжает говорить, но я больше не могу находиться здесь. Прежде чем осознаю, что делаю, я уже выхожу за дверь и пересекаю территорию поместья, мысли бурлят в голове. Мне нужен воздух. Мне нужен холодный ветер на коже — что угодно, лишь бы отвлечься от Фэй.

Я так погружен в себя, что не замечаю, куда ведут меня ноги. И когда замираю перед знакомым зданием, что-то внутри болезненно сжимается. Эта резкая боль — лучшее, что я чувствовал за весь вечер. Я не хотел приходить сюда. Но, очевидно, от вины мне не скрыться.

Я провожу пальцами по потайному отсеку в стене и нажимаю на кирпич, открывая спрятанный ключ. Наш родительский дом — единственное здание на территории, которое мы так и не модернизировали, в отличие от остального поместья. Мы никогда не обсуждали это вслух, но между мной и братьями с сестрой было негласное соглашение оставить его нетронутым. Возможно, мы просто хотели сохранить последние воспоминания о родителях. Или, может, никто из нас еще не готов отпустить прошлое. Не уверен, что когда-нибудь будем.

В доме тихо, и хотя он выглядит точно так же, как я его помню, внутри все ощущается иначе. Когда-то наполненный теплом, он теперь кажется пустым. И это бьет так же сильно, как двадцать лет назад.

Часть меня все еще ждет, что мама спустится по лестнице с той нежной улыбкой, которой всегда встречала меня дома. Но этого не случится. И от осознания этого боль накрывает с новой силой.

Я судорожно вдыхаю, но легкие будто сжимаются, не пропуская воздух. Я бы отдал весь мир, лишь бы родители были рядом сегодня. Но знаю — что бы я ни сделал, их не вернуть. И эта мысль окончательно разрывает мою израненную душу.

Я замираю перед отцовским баром и позволяю себе задуматься, каково бы это было — разделить с ним бокал. Какой совет он дал бы мне сегодня? Он обожал Фэй, когда она была ребенком, и вряд ли бы что-то изменилось.

Рука дрожит, когда я беру его лучший виски и подношу бутылку к губам. Алкоголь обжигает горло, но я приветствую это чувство, продолжая бродить по дому, пока не останавливаюсь перед маминым роялем.

Я застываю. В груди — пустота.

Этот концертный рояль был сделан специально для нее — с гербом Виндзоров, выгравированным в золоте на крышке, и палисандровой отделкой, которую она позволила выбрать мне. Инструмент, достойный королевы, которой она была. И я бы отдал все, чтобы услышать, как она играет еще раз. Я бы отдал свою жизнь за ее улыбку.

Делаю еще несколько глубоких глотков виски. На миг мне приходит в голову мысль: что бы мама сказала, увидев меня сейчас? Разочаровалась бы она в том, что я больше не играю?

Мысли вновь возвращаются к Фэй, и я делаю шаг вперед.

Мама полюбила бы женщину, которой стала Фэй. Если не за что-то еще, то хотя бы потому, что она — концертная пианистка, как и наши матери. Она бы приглашала Фэй раз за разом, чтобы играть дуэты в этой комнате. Им бы всегда было о чем поговорить. Она рассказывала бы ей, как учила меня играть. Как мечтала, чтобы я пошел по ее стопам. Если бы я не потерял ее… пошел бы?

Я опускаюсь на скамью у рояля. Ноты нетронуты. La Campanella. Ее любимая. Она не смотрела в лист, когда играла. Ноты оставались здесь только для меня. Это было последнее произведение, которому она пыталась меня научить. Единственное, которое я так и не смог довести до совершенства. Или не захотел.

Я легко касаюсь клавиш. Сердце тяжелеет.

— Я скучаю, — шепчу, зная, что в ответ будет только тишина.

Опустошенный, я снова прикладываюсь к бутылке, жадно глотаю виски. А потом, движимый отчаянием, ставлю бутылку у ног и начинаю играть. Мелодия звучит медленно, неуверенно. Глаза скользят по нотам, и на мгновение я вспоминаю, почему когда-то любил это — еще до того, как звук рояля начал разрывать меня изнутри. Когда музыка была нашей — моей и маминой.

Звук искажен, инструмент расстроен, но, черт возьми, именно так сейчас звучит мое сердце. Разрушенное. Поломанное. Я сбиваюсь, играю грязно, небрежно — и в голове всплывает образ мамы, морщащейся от фальшивых нот. Она бы вздрогнула, услышав, как я ковыряю ее любимое произведение, как запустил ее рояль. А потом бы улыбнулась. Потому что она была такой. Светом. Любовью. Теплом.

С того дня, как я потерял родителей, мой мир погрузился во тьму. И я не уверен, что когда-нибудь выберусь из нее.

Мелодия становится резче, мрачнее. Акустика в этой комнате все еще безупречна, но она не приносит мне утешения. Последняя нота гулко разносится в воздухе, и я выдыхаю, опуская лоб на подставку для нот.

— Никогда не думала, что снова услышу, как ты играешь.

Я напрягаюсь и поворачиваю голову, чтобы увидеть свою сестру, стоящую в дверях. Ее выражение лица такое же измученное, как, вероятно, и мое. Откуда она узнала, где меня найти?

Я отгоняю эту мысль и криво улыбаюсь. Нет, конечно, она знала. Мы с Сиеррой из одного теста. Она сияет ярко, как мама всегда, но за ее улыбкой скрывается глубина, которую большинство не может постичь. Из всех нас она самая наблюдательная, самая заботливая. Она глубоко чувствует все, и радости, и горести, и она переживает боль вместе с каждым из наших братьев и сестер. Сегодняшний вечер может быть тяжелым для меня, но наблюдение за моей болью разобьет ей сердце сильнее, чем мое собственное. Я знаю, что должен притвориться ради нее и быть тем старшим братом, которого она заслуживает, но я не могу. Не сегодня.

Она подходит ко мне и опускается на колени рядом с моей скамейкой, с дрожащей улыбкой на губах. Я раскрываю объятия, и она крепко меня обнимает. Я вздыхаю и кладу подбородок ей на голову, обнимая в ответ.

— Я не думаю, что смогу это сделать, — признаюсь я, мой голос едва слышен. Она единственный человек, который знает о чувстве вины и стыда, которые я несу, о грехах, которые тяжело давят на меня.

— Это не твоя вина, Дион, — лжет она.

— Я не могу так поступить с ней. Не с ней.

Сиерра отстраняется, чтобы посмотреть на меня, ее выражение лица настороженное.

— Но ты должен, и если ты ищешь прощения, то какой лучший способ найти его, чем сделать Фэй счастливой? Может быть, делая это, ты обретешь и то счастье, которое заслуживаешь. Потому что ты заслуживаешь его, Дион. Ты заслуживаешь быть счастливым.

Я смотрю в ее глаза, впитывая искренность ее слов. Как она может верить в это так сильно? Как может сидеть передо мной, не виня меня за все, что я у нее отнял? За все, что я отнял у нас?

Осталась бы она при своем мнении, если бы знала, какое зверство я прячу в себе? Меня душит страх, что я заражу Фэй этим ядом. Что моя тьма сожрет и ее, испортит, извратит. И самая мерзкая, прогнившая часть меня этого хочет. Что бы Сиерра сказала, если бы я признался, что все это время я избегал невесту не только из-за чувства вины?

Фэй

Моя спина остается идеально прямой, когда я подношу вилку ко рту. Легкая дрожь в руке выдает страх, что засел глубоко внутри. Я сжимаю металл покрепче, заставляя себя сохранять спокойствие, пока пережевываю безвкусные яйца-пашот.

Мы все просто ждем. Ждем, когда отец сорвется. Сегодня это будет еда? Или ему покажется, что мы жуем слишком громко? Что бы это ни было, взрыв неизбежен. Обычно к этому времени он уже уезжает на работу, и то, что он все еще здесь, не сулит ничего хорошего.

Моя мачеха, Абигейл, держит то же выражение лица, что и я. Притворное дружелюбие, рожденное страхом. Мы обе слишком хорошо знаем: любое другое поведение разозлит отца.

Я контролирую дыхание и заставляю себя сглотнуть. Не могу позволить ему поймать меня на том, что я оставила хоть кусок еды. Даже если меня сейчас стошнит.

Мое беспокойство нарастает, когда младшие сестры, Линда и Хлоя, начинают ерзать на своих местах. С каждой секундой раздражение отца только растет. Прошу вас, молю я про себя. Не дайте ему сорваться на вас.

Я одновременно рада и напугана тем, что мои младшие сестры еще не научились подстраиваться под его настроение. Это значит, что в них еще жива надежда. Что их дух еще не сломлен. Но это же делает их более уязвимыми перед его гневом. Мне уже не так больно — я привыкла, но надеюсь, что им не придется. Осталось немного. Еще несколько месяцев, и все изменится.

— Линда, — произносит отец.

Она тут же напрягается. На долю секунды страх вспыхивает в ее глазах, но затем она берет себя в руки, натягивая ту самую улыбку, которую мы все отточили до совершенства. Пока он еще не тронул девочек. Но как долго я смогу их защищать?

— Да, отец?

— Когда ты уезжаешь в колледж?

В груди что-то болезненно сжимается. Я глубоко, но осторожно вдыхаю. Я только что закончила учебу, но, в отличие от Линды, мне никогда не позволяли жить в кампусе. Я не завидую ей, нет. Но часть меня все же жалеет, что не испытала этого.

— Через три недели, — отвечает она тихо, мягко.

Линда стоит на пороге жизни, полной возможностей. Интересно, осознает ли она, какая это роскошь? Она сама выберет себе специальность, друзей. Вырвется из-под контроля отца и попадет в мир, где сможет сама строить свое будущее. Это все, чего я для нее хотела.

Я пытаюсь представить, что значит искать себя, так, как будет искать она. У меня не было выбора. Мне приказали изучать бизнес, чтобы я могла поддерживать разговоры с Дионом. Меня не спрашивали, интересно ли мне это. Вся моя жизнь была спроектирована заранее. Все — ради того, чтобы сделать из меня идеальную жену для него.

Я даже не уверена, что хотела быть пианисткой. Если бы меня не готовили к браку с ним, заставили бы меня учиться? Проходила бы я через изнуряющие тренировки, конкурсы? Возможно. Моя мать была известной пианисткой. Как и мой дед. Отец убежден, что ее талант передался мне по крови. Ведь у Хлои и Линды его нет. На его горькое разочарование.

— К концу твоего первого семестра тебе придется приехать домой на свадьбу Фэй. Нам нужно, чтобы ты была здесь. Поддержала свою сестру.

Отчаяние превращается в полное опустошение, когда я откусываю еще один кусок еды, притворяясь равнодушной. Я рада, что ни одна из моих сестер не находится на моем месте, но я отдала бы все на свете за один день настоящей свободы — свободы от чувства, что я жертва, производительница потомства.

Хлоя ерзает в своем кресле, и я украдкой смотрю на нее из-под ресниц. Ей осталось два года, и она тоже сбежит из этого дома. А я… Я лишь поменяю одну позолоченную клетку на другую.

Я неосознанно начинаю рисовать в уме другой мир. Тот, где я сама выбираю, что надеть и куда пойти. Что есть и как говорить. В этом мире я путешествую, ищу приключения, просто чтобы понять, что мне нравится. Кто я на самом деле. В этом мире я сажусь за случайное фортепиано на маленьком вокзале и играю, потому что хочу, а не потому, что от меня ждут. В этом мире я танцую под дождем и пью больше, чем прилично, смакуя каждое мгновение, пока чувствую, что живу. В этом мире я держу за руку мужчину, который сам выбрал меня. Который хочет меня. И когда я представляю его лицо… перед глазами не зеленые глаза Диона. Нет. В моих самых смелых мечтах на меня смотрят теплые, глубокие глаза цвета крепкого кофе. Глаза, полные любви.

Я чувствую взгляд отца на себе за мгновение до того, как его нож с грохотом падает на стол. Звук металла, ударяющегося о мрамор, — это зловещее предзнаменование, которое я научилась распознавать.

— Фэй, — говорит он тоном, обманчиво спокойным. — Ты в последнее время разговаривала с Дионом? Насколько мне известно, он возвращается из Лондона. Теперь он будет здесь чаще.

Мой желудок сжимается в болезненный узел. Дион. Мой жених. Я не слышала от него ни слова уже несколько месяцев, и отец, без сомнения, найдет способ сделать меня виноватой в этом. Дата свадьбы была назначена месяц назад, но мы даже не обсуждали ее. Я знала, что он скоро вернется, но, возможно, глупо надеялась, что у меня осталось еще немного времени.

— Я неоднократно с ним связывалась, — ровно отвечаю я. — Он сказал, что сам выйдет на связь, когда это будет необходимо.