Читаем Хорея онлайн бесплатно
Я пишу книгу о болезни и смерти отца, но думаю все время о том, какой будет смерть моей матери. И о том, как я не смогу ее пережить. Я думаю, как мне прирасти обратно, пока она еще здесь. Как принять их обоих, мать и отца, и как их разделить.
Вечером мы сидим в маминой спальне. Завтра нам улетать обратно, и я уже собрала вещи. Сава спит, а мы пьем красное полусухое, заедая сочными ягодами клубники.
— А помнишь, как ты в Питере кормила менятакой же клубникой? — Она произносит это так, словно я и правда кормила ее со своих рук. — Это когда я приехала к тебе в коммуналку. Мы тогда смотрели какой-то старый черно-белый фильм, а какой — никак не могу вспомнить, ты не помнишь?
— Нет, мам, не помню, у меня вообще плохая память, я даже не помню тот вечер.
После вина мы выходим на балкон, курим ее тонкий яблочный «Kiss». За окном душно и тревожно, это подбирается гроза.
— Ух, как сверкнуло! — восклицает мама и прижимается ко мне. — Вот такая я трусиха, представляешь?
Я легонько приобнимаю ее и чувствую сладкий запах ее духов и помады.
«Ты же не бросишь меня, правда, я не справлюсь с ними одна, — повторяла мама снова и снова, когда мне было восемнадцать. — Ты же не бросишь меня?»
Всякий раз, когда я уезжаю, меня провожают. Мама и папа всегда долго машут мне вслед, идут рядом с поездом, начинают бежать рядом с вагоном, пока хватит сил, а потом поезд уносит меня, а они остаются на перроне, самые последние, медленно бредут к чугунным воротам и едут вдвоем домой…
В аэропорту я обнимаю мамину круглую большую сгорбленную спину (не горбись, всегда говорил и ей, и мне папа, брал за плечи и отводил их назад), она целует меня — сначала легонько в губы, а потом в обе щеки, затем растирает отпечатавшуюся на них помаду, превращая ее в румяна.
— Вот так очень симпатично, — кивает она и улыбается. — Ты такая бледная.
Я отдаю билеты проверяющей и снова оборачиваюсь. Мама все еще стоит там, машет мне через головы людей, стоящих в очереди за мной. Каждое возвращение домой — это мамино прирастание. Я тоже еще раз машу ей, долго, посылаю воздушные поцелуи.
В самолете я разворачиваю бутерброды с семгой, аккуратно упакованные мамой в фольгу.
«Позвони сразу, как долетишь, — пишет она в ватсапе. — Мне уже так грустно, что тебя нет рядом. Мне так грустно, что хочется курить. Пойду покурю. Очень тебя люблю».
«Все будет хорошо, мам, мы тоже уже скучаем».
Сава никак не может уснуть в самолете, не может найти удобной позы. Я беру его на руки и сооружаю гнездо из своего тела, обнимаю его со всех сторон, кутаю в себя. Он еще немного ворочается и наконец закрывает глаза.
В январе Саве исполнился год и он, словно сверившись с внутренними часами, начал осваивать ходьбу. Первые шаги по квартире он совершал, опираясь на деревянную лесенку с двумя ступенями. С грохотом вывозил ее из ванной и, торжественно процарапывая пол, двигал в том направлении, куда хотел попасть. Сава скользил по ламинату и плюхался на попу, снова и снова упирался ладошками в пол, поднимался, обнимал лесенку и двигался дальше, как маленький пахарь с плугом в поле.
Так он тренировался пару недель, пока не нашел новое захватывающее занятие: сделать пару шагов от меня до Леши. Отпуская мою руку, он начинал заливисто, с придыханием, смеяться, как человек, который вот-вот попадет в мертвую петлю на американских горках и заранее чувствует прилив адреналина. Делая последний из трех шагов между нами, он всегда падал вперед, уже зная, что его поймают, и стараясь сократить свой маршрут. В этом свободном падении было тотальное доверие к родительским рукам. Это падение напомнило мне
Через два года, когда Сава в совершенстве освоит не только шаги, но и прыжки, и бег, он будет снова и снова падать на прогулке, в безопасных и опасных местах, на траве и снегу, карикатурно спотыкаясь, будто клоун в цирке. Он будет падать специально. Давая себе право на ошибку.
От кровати до коридора, от коридора до ванной, от ванной до кухни — осваивая ходьбу, Сава двигался короткими отрезками, делая остановки в пути. В этой ходьбе участвовало все его тело без исключения: руки, ноги, голова, каждая мышца лица и туловища. Он не всегда успевал увернуться от препятствий, не всегда удерживал дистанцию. Иногда слишком разгонялся, наклоняясь вперед. Или вдруг замирал на месте, оборачивался в поисках опоры, моей ладони.
