Читаем Форма сохранена онлайн бесплатно

Антон открыл папку. На верхнем листе — портрет, нарисованный углем: женщина с мягкими чертами, большим крестом на груди и печальными глазами. Элена. Под рисунком затертая дата: 1765. Следующий лист — мужчина с уставшим взглядом, широкими плечами и длинными пальцами аптекаря. Грегорио. Ниже — подпись другим почерком: «Нарисовано рукой благодарного пациента». И наконец — маленький портрет девушки. Хрупкой, с большими глазами, в которых смешались страх и свет. Маргарита.

Антон еще не успел перевернуть страницу, когда волна накрыла его второй раз. Видение обрушилось внезапно, как венецианский прилив в узкий канал. Но теперь он был к этому хоть чуть-чуть готов. Теперь он знал, что за всем этим — не просто история. А тот, кто ждал его здесь так же долго, как Сальваторе.

Глава 9 Два выбора

Антон мгновенно очутился в старой аптеке восемнадцатого века…

Вокруг запах лаванды, розмарина, уксуса и жжёной серы. На столе виднелись какие-то стеклянные колбы, свитки рецептов, серебряные весы. Сквозь дверь слегка доносился шум канала.

Грегорио, молодой, крепкий, поднимает голову от стола, когда дверь распахивается. Его старшая дочь Маргарита стоит на пороге. Ее лицо белее мела. Одежда разорвана. Волосы растрепаны. На теле многочисленные раны и кровоподтеки. Губы дрожат.

— Figlia mia? (Доченька?)

Грегорио бросается к ней. Она делает шаг вперед и падает в его руки. Пальцы цепляются за его рубашку. Ее глаза пустые, как дно разбитой чаши.

— Они… они… — шепчет она, но слова застревают.

Грегорио кричит жене Элене, которая выбегает из соседней комнаты. Увидев дочь, закрывает рот рукой. Ее захлестывает не ужас, а боль, которая прорезает ее насквозь. Маргарита рыдает. Элена садится рядом, гладит ее по волосам. Ее жесты кажутся почти механическими. Она не знает, что сказать. Она молится. Ее губы шепчут слова, но глаза полны слёз.

Вот она. Та злополучная ночь. Ночь, которая сломает всё.

Антон почувствовал жжение в груди. Как будто чужая боль вошла в него сквозь кожу. Он слышит голоса. Они неясные, грубые. Смех. Короткие фразы на венецианском диалекте, от которых кровь стынет. Он чувствует мгновение, когда Маргариту схватили. Падение. Страх. Осознание, что никто не придет. И затем снова наступила полная тьма…

Антон вырвался из видения, хватая воздух…

Сальваторе положил руку ему на плечо.

— Сеньор Антонио, этого никто не должен был видеть… Но вы видите всё.

— Что с ней произошло? — голос Антона дрогнул.

Сальваторе тяжело опустился на стул.

— Ее грубо насиловали на протяжении многих часов. Трое сыновей судовладельца Кавалли. Богатые. Неприкасаемые. Они убили бы любого, кто попытался бы подать жалобу.

Он умолк. Взгляд Антона упал на следующий документ. Это было письмо, написанное рукой Элены к священнику местной церкви:

«Ваш Бог молчит. Я молюсь ему, но не слышу ничего в ответ. Дочь, моя старшая дочь умирает внутри себя, а он не хочет ей помочь».

Вторая страница содержала отрывок из письма Грегорио:

«Я случайно нашел старые семейные записи. О человеке, который жил в Праге много лет назад. О договоре, что нарушил законы мира ради чуда. О том, что договор можно использовать… И я… я постоянно думаю об этом».

— Они могли разорвать договор? — спросил Антон.

Сальваторе выдохнул.

— Могли. Но страх оказался сильнее.

Антон понял, что сейчас он находится в самом сердце трагедии, которая делала цепь живой. Он еще держал письмо Грегорио, когда следующее видение накрыло его снова. Теперь это произошло медленно, вязко, как вода лагуны, затягивающая лодку в трясину…

Он стоял в тесной комнате над аптекой. Тусклый свет свечи освещал узкую кровать, на которой лежала Маргарита. Ее руки были сложены на груди. Кожа казалась белой, почти прозрачной. Губы — бескровные. В ее открытых глазах только пустота. Она не взглядом смотрела на мир, а чертой. Как будто во всём мире не осталось ни одного безопасного места, куда можно было бы смотреть. Элена сидела с ней рядом. Она пыталась говорить с дочерью, гладила ее по голове. Но Маргарита не реагировала ни на голос, ни на прикосновение. Ее сломали…

Антон почувствовал резь в груди. Это чужая травма прожгла его, как калёное железо.

Соседи шептались громко. За дверьми слышались резкие, безжалостные голоса: «…я же говорила, что эта девка слишком много смотрела мужчинам в глаза… что хотела, то и получила… она сама виновата… с такими лучше держаться подальше».

Это не просто обсуждение. Это была публичная казнь. Социальная. Моральная. Беспощадная.

Антон видел, как Элена сжимает кулаки, слыша эти слова. Но не выходит наружу. Она боится не за себя, а за свою дочь. Маргарита лежала неподвижно. Каждое слово, произнесенное людьми на улице, падало на нее незримым камнем.