Читаем Червь-7 Финал онлайн бесплатно
— Она была ебанутой стервой! Не питай иллюзий на её счёт, она не была избалованной. Она просто была ебанутой! Каждый день она просыпалась в концлагере, кропотливо возведённым руками её родителей. Да, там была мягкая постель, вкусная еда, горячая вода, и множество запретов, от которых ей хотелось лезть на стену. Каждая её татуировка — протест против своих надзирателей. Но они упорно этого не замечали, и она была вынуждена сделать еще… а потом еще… и еще! Её кожа — список желаний! Список дерьмовых желаний, которыми она безвозвратно испортила не только свою кожу, но и разум. Микки-Маусы, гитары, надписи, открытые окна, запертые двери с огромным глазком, исписанные тетради, колючая проволока вокруг сердца, закрытый глаз, увядшая роза, сломанная рука, пустой шкаф — все эти татуировки крик её души. Каждый раз, когда я видел эту несчастную девку у дверей твоего подъезда, внутри меня что-то сворачивалось, вызывая нестерпимую боль. Твоя мать… Она заставила меня держаться себя в руках… Но я не смог… Прошу, прекрати! Прекрати мучить меня!
Почерневшие руки схватились за подлокотники из переплетения кровеносных сосудов, и неожиданно тело Гнуса оторвалось от кресла. Мухи валились с его кожи на пол, захрустели суставы. Он почти встал, но так и остался в полусогнутом состоянии палиться на меня пустыми глазницами.
Гнус слишком быстро выходил на эмоции, воспоминания о терзающей душу боли были свежи, и никто в здравом уме не хотел бы повторить такой страшный опыт. Жалко мужика, столько пережил, и, справедливости ради, лично он не выбирал столь сложный путь. Общество. Окружение навязало ему стандарты, в которые он так и не сумел влезть. Я могу попытаться сыграть на этом, ведь козыря для того и нужны.
— Где остальные дети?
Дряхлое тело обрушилось обратно в кресло. Падение было столь стремительным, что лопнувшие рёбра выступили буграми на почерневшей коже. Челюсть снова повисла на паре уцелевших лицевых мышцы. Роже бросилась к нему, её руки уже были готовы к колдовству, но Гнус взмахом руки запретил ей помогать.
— Не надо! — прожужжал он на всю комнату. — В этом нет никакого смысла. Ты показал мне, что боль может вернуться в любой момент, овладеть тобой, и ты снова будешь жить как марионетка, только с тем отличием, что тебе самому надо будет дёргать свои тонкие ниточки, только чтобы поднят ручку или ножку, ради того, чтобы пойти против себя. Я больше не хочу воевать сам с собой. Милосердия — всё, чего я прошу.
— Милосердия? Ты не заслуживаешь его!
— Ты слишком жесток. Ты хуже своей матери!
— Она мне не мать…
— В тот день, когда умерла Мария, я попросил милосердия у твоей матери, и знаешь, что она сделала? Она освободила меня! В заброшенной квартире готовящегося под снос дома она придушила меня, угомонив боль навсегда. Как же я ошибался… Дети… А ты знаешь, кто спас их? Кто помог им бежать?
— Господин Родер, вроде так его звали, — я положил ладонь на висящую на поясе булаву.
Трущиеся друг о друга миллионы полупрозрачных крыльев издавали звук, похожий на хруст битого стекла. Он был таким сильным и невыносимым, будто стекло у меня на зубах, а пыль попала в глаза. Даже в ушах постоянно что-то терлось, стоял невыносимый лязг, который после моих слов стал оглушительным.
— Нет! — прожужжали мухи, где-то над головой. — Господин Родер к этому не имеет никакого отношения. Местный мужик, из которого высосали все силы и должны были отправить в порт для мелкой работы. Кстати, а что с ним случилось…
Гнус не пытался узнать правду из моих уст. Его вопрос был адресован лично самому себе. Видимо, он действительно потерял большую часть личности, а вместе с ней и воспоминаний. Однако в его действиях можно было что-то нащупать и уловить. Что-то разумное и дальновидное. Прибывая в полном здравии, он решился на странный план, в котором я принимал непосредственное участие. Мне даже показалось, что в его задумке мне выделили главную роль. Видимо, жизнь в новом мире не приносила ему никакого удовольствия, и просто уйти он или боялся, или не имеет никакой возможности. Испытав один раз облегчение, он уже не мог больше выносить терзающую его разум боль.
Мухи шевельнулись в моём ухе, мягко коснувшись своими мохнатыми пузиками моей кожи.
— Роже, — сказал Гнус. — Девочка моя, ты же еще помнишь дорогу к детям?
Пребывая в полной растерянности, я перевёл взгляд на Роже. Девочка послушно кивнула, вглядываясь в пустые глазницы гнилой головы.
— Помню, — прошептала она, теребя ладонями свою робу. — В конце улицы Победы.
— В конце достроенной части улицы Победы, — уточнил Гнус, а затем его голова уставилась на меня, — а ты помнишь, что в конце этой улицы?
— Нет, — ответил я, но привкус лжи вызвал горечь во рту; нет никаких сомнений, что я знаю эту улицу, но как бы я не напрягался, воспоминания упорно не желали вылезать наружу.
— В конце улицы Победы всё и началось…
— Что началось⁈ — я жаждал ответов.
— Твоя боль зародилась там.
Я не понимаю, о чём он говорит. Быть может уже бредит?
— Я не понимаю! — обрушился я на Гнуса. — Объясни!
