Читаем Завтра ты войдешь в класс онлайн бесплатно

Как будто так просто — открыть дверь и войти, как во всякую другую комнату. Широкие окна, стол, парты, электрические лампы, классная доска, кусок мела — предметы, знакомые с детства, от которых, казалось бы, нельзя ждать никаких осложнений. Да, все очень просто, если бы не тридцать пар глаз.

Ты войдешь и увидишь их прежде всего. Какие они разные: карие, серые, голубые, недоверчивые, любопытные, внимательные, изучающие… И все они смотрят на тебя. Ты словно пронизан невидимыми рентгеновскими лучами. Пройдет совсем немного времени, и эти глаза будут знать о тебе все. От них не укроется ни родинка на щеке, ни самый потаенный уголок твоей души.

И, конечно, войдя в класс, ты попытаешься скрыть свое волнение. И будешь следить не столько за детьми, сколько за собой, строго выбирать слова и жесты. Тебе будет казаться, что на каждом шагу тебя подстерегают опасности. Это будут очень долгие и трудные сорок пять минут. Самые долгие в жизни. И когда прозвучит звонок, ты с облегчением закроешь классный журнал. Так пловец, преодолев бурный пролив, с радостью ощущает под ногами твердое дно. Но это не тот страх, которого надо стыдиться. Это непривычное еще чувство ответственности, которое тяжелым грузом легло на твои неокрепшие плечи. И это нужное чувство. Без него невозможен учитель. Со временем оно станет привычным, но нельзя ему дать притупиться.

Может быть, через несколько лет ты с улыбкой вспомнишь свой первый урок, когда каждый ученик казался тебе строгим судьей, окинешь взглядом класс и подумаешь: «Тоже мне судьи! Разве судья мне вон тот мальчонка с веснушками на носу, который не знает формул сокращенного умножения? Или вот этот, который не умеет провести высоту в тупоугольном треугольнике? В перемену он с кем-то подрался, у него около уха царапинка…»

Самое опасное — поддаться этому обманчивому впечатлению, почувствовать себя, так сказать, «над критикой». Пусть дети признали тебя хозяином в классе, пусть они успели полюбить тебя, но и в этом случае нельзя терять над собой контроль. Судьи стали знакомыми и близкими, но каждое твое слово продолжают стенографировать извилины их мозга, по-прежнему сетчатая оболочка тридцати пар глаз продолжает фиксировать каждую твою черточку, каждый жест. И непрерывно у этих усердно занятых делом мальчишек и девчонок незаметно для них самих откладывается то, что сначала является мнением одного, а затем становится мнением класса. И то уважение, которое ты потеряешь в течение минуты, придется восстанавливать, может быть, долгие месяцы.

Завтра ты войдешь в класс… А мне вспоминается свое…

Поздний августовский вечер 1941 года. Просторная комната партбюро Саратовского университета. На стене — карта Советского Союза, развернутая во всю ширь. Зеленое и желтое поле ее перерезано голубыми реками, набухшими, как вены натруженной руки. И на ней красным карандашом — фронты. Родина! На ее защиту ушли все наши студенты, способные держать оружие.

В комнате плавал папиросный дым. Окна в сад открыты настежь, и все-таки душно. Небо покрыто тучами. На горизонте вспыхивают молнии.

За столом комиссия. Мы, выпускники, входим по одному. Идет распределение. Нас не уговаривают. Здесь, перед картой Родины, это звучит как приказ.

Отправлялись без проводов, без тостов и речей. С полупустыми студенческими чемоданчиками уезжали во все концы страны по деревням, учительствовать, не имея педагогической практики, весьма смутно представляя себе премудрости всевозможных методик.

На станциях исклеванные пулями, пропахшие карболкой санитарные поезда, на перронах — первые инвалиды войны на новых скрипучих костылях.

Ехал я не один. В дороге опекал попутчика, моего однокурсника Митю Дергачева. Слепой от рождения, он на «отлично» окончил университет и вместе со слепой женой и годовалой дочкой тоже ехал работать в деревню. Даже ему не пришла в голову мысль остаться в городе с родителями, где легче, спокойнее…

Весь сентябрь работали на уборке картофеля в колхозе, и только в октябре дождался я, наконец, моего первого урока. Открываю дверь в пятый класс и поражаюсь — до чего же мои ученики маленькие! Серьезные, глазастые, милые, но — маленькие. Какие-то птенцы, а не дети.

Ранние сумерки за окном. Единственная керосиновая лампа на учительском столе не в силах полностью разогнать темноту. На стене — старенькая карта Древнего Египта. Я вожу по ней указкой и рассказываю об огненных песках, о вечноголубом небе, о зеленых оазисах, задыхающихся в палящем зное. А за стеной шумит сырой ветер, и от непромазанных окон несет осенним злым холодом.

В классе тихо. Может быть, потому, что дети прислушиваются к тревожным гудкам паровозов, — станция почти рядом со школой. Там все пути забиты платформами, на которых под моросящим дождем, молчаливо прижавшись друг к другу, громоздятся станки, машины, трактора. Их не оставят здесь надолго. Их повезут дальше на восток. Сегодня репродуктор над перроном сообщил, что бои идут под самой Москвой. Я тоже слышу эти печальные гудки и вдруг умолкаю, смотрю на детей. У меня мелькает мысль: война еще только началась, а многие из них уже стали сиротами…

Нет, не получился он, мой первый урок. Слишком далеко был Египет и слишком близко война.

А потом пошли трудные годы.

Учителя жили холодно и голодно. Дети писали на старых книгах и газетах. Вместо чернил мы получали какую-то коричневую жидкость. Классы освещались одной-двумя керосиновыми лампешками. После уроков мы вместе с учениками отправлялись с топорами и пилами в лес, увязая по пояс в снегу, добывали дрова, чтобы назавтра в школе было тепло.

С тех пор прошло более трех десятилетий и много тысяч уроков, но и теперь, входя в класс, я вспоминаю иногда тот первый урок при керосиновой лампе. Вспомнив, вглядываюсь в знакомые ребячьи глаза, и всего меня захватывает одно желание: чтобы не было в их жизни войны. И еще я думаю порой о том, что, как бы трудно ни приходилось нам, сельским учителям, в те военные годы, никто не мог даже представить себе, что можно покинуть школу…

Завтра ты войдешь в класс. Но увы, во многих сельских школах напрасно будут ждать учительское пополнение из новых выпускников. Может, я несправедлив и излишне резок, но таких я называю дезертирами. Они говорят в оправдание разное. У одного что-то опасное с поджелудочной железой, у другого горячо любимая жена, которую в деревню и калачом не заманишь, третьему просто «мама не велит»… Но всех роднит эгоизм — его-то они и прикрывают словесной шелухой.

Пуще огня они боятся сельской жизни. Им кажется, что деревня — это, прежде всего, комары, скука, унылое мычанье коров… Словом — кладбище всех надежд и мечтаний.

Откуда у них такие представления? И неужели они не знают, что старой деревни, нарисованной Чеховым и Буниным, давно уже нет? Теперь деревня иная. Да, комары остались, но нет тишины и скуки. Здесь, как и везде, люди волнуются и радуются, читают газеты, слушают радио, смотрят телевизор, пишут стихи, изобретают, мечтают и добиваются исполнения своих надежд.

Да, в деревне нет асфальта, не везде есть широкоэкранное кино, нет и кое-чего другого, к чему мы привыкли в городе. Но все это будет. Обязательно! Так зачем ждать готового? Разве к лицу молодым выбирать легкие дороги? Ведь счастье — это то, чего добился сам, а не взял из чужих рук.

Обыватель и в городе существует скучно и серо, а настоящий человек и в далекой деревушке живет богатой духовной жизнью, работает творчески и обретает то, что зовется счастьем.

Самое главное — школа! В ней жизнь кипит ключом с утра до ночи. Каждый день учителя — это новые победы и поражения. Он — вечный искатель, вечный альпинист, идущий к своей вершине. Педагогическое искусство, как и всякое другое, бесконечно сложно и требует от человека больших знаний и большой души. В жизни учителя случаются тяжелые, горькие минуты, но зато и радости неповторимы — таких не бывает ни у кого.

День учителя… Должно быть, в каждой школе собираются в этот день все педагоги — и пожилые, и совсем молоденькие. Звучат остроумные тосты, интересные речи, царит неподдельное веселье. А кое-кому из старых взгрустнется: годы ушли, скоро и со школой прощаться… Но как же тогда жить? Школьный звонок, парты, тетради, ребячьи лица, любознательные, пытливые глаза, напряжение каждого дня, каждой минуты — все это вошло в плоть и кровь, наложило отпечаток на наш облик. Сколько раз бывало, в автобусе или в поезде кто-нибудь незнакомый взглянет и спросит с улыбкой:

— Вы учитель?

— Конечно!

Ясное дело — «конечно». Кажется, никем другим и быть невозможно. В этом — жизнь.

Часто я думаю: есть что-то притягательное, неповторимое в нашей профессии. А что именно? Нет у нас аплодисментов, которыми одаривают артиста, и похвалами инспектора нас не часто балуют, и книжку новую подчас некогда прочесть, и ученик иногда обидит… И домой придешь — присесть бы к телевизору, да некогда — ждут тетради. И все-таки настоящий учитель никогда не изменит своей профессии. В чем же секрет, в чем особая радость нашего труда? Я думаю, прежде всего, в общении с детьми. Что там ни говорите; а это самая симпатичная часть человечества!

Еще вчера эта худенькая девушка была для кого-то Верочкой, для кого-то Верой, а сегодня она — «Вера Александровна». Практикантка — завтрашняя учительница. Она идет в класс. В руках у нее классный журнал и синяя тетрадочка с планом урока. Только что умолк звонок, и школа притихла. Чуть заметное колебание у двери, словно перед прыжком в воду. И вот — класс. Ребята дружно встают, приветствуя нового учителя.

Начало как у всех. А потом? Потом бывает по-разному. Одним природная интуиция и такт помогают быстро найти верный тон в обращении с детьми — тон уважения и требовательности. Другие не сразу, медленно, день за днем, от урока к уроку ищут, думают, учатся и в конце концов тоже осваивают сложное педагогическое искусство. А у третьих так ничего и не получается. На второй, на пятый, на седьмой год они спотыкаются о те же камни, ушибаются об те же углы, что и в первые дни работы. Это значит — они не нашли своего призвания, и, возможно, где-то их ждут другие дела, в которых они, возможно, нашли бы себя.

А как у Веры Александровны? Она, конечно, волновалась, но ученикам до этого не было дела. Они думали: что за человек новая учительница? Еще совсем юная… Но как будто требовательная. Несколько смущена, но брови хмурит строго. А как объясняет? Уверенно, громко, но, пожалуй, чуть-чуть заученно. Да, так оно и есть — свой первый урок она выучила почти наизусть…

Вот она вызвала к доске ученика. С задней парты вышел вразвалку второгодник. Он чуть не на голову выше учительницы. Стал писать химическую реакцию и запутался. Вера Александровна принялась объяснять ему, а он обернулся к классу и скорчил глупую рожу. Ребята засмеялись. Вера Александровна растерялась: «Почему смеются? Неужели ошиблась?» Эта растерянность снова рассмешила ребят. Учительница рассердилась:

— Что за смех?

Все приумолкли — ждали, что будет. Уже без увлечения, кое-как, Вера Александровна закончила объяснение.

А потом кто-то пустил бумажную галку. Она описала над головами ребят изящную кривую и приземлилась на раскрытый классный журнал. Как поступить в таком случае? Опытный учитель овладел бы вниманием класса и после галки. Он мог бы, например, пошутить, мог бы подчеркнуто не обратить на галку внимания. Возможны десятки реакций, и какую учитель выберет, зависит от его характера. Вера Александровна отреагировала, как говорят, на полном серьезе.

— Кто пустил? Встать!

Ребята, конечно, знали — кто, но выдавать товарища не собирались. Пусть сам признается, если не трус.

— Кто? — вопрошала учительница. — Кто?

Возможно, виновник встал бы и сознался, но тут прозвенел звонок. И тогда Вера Александровна заявила:

— Не уйду из класса, пока не скажете.

Это уже грубая ошибка. До сих пор Вера Александровна была вместе с классом, теперь — одна против всех. И ребята сразу поняли — учительница заняла такую позицию, в которой поражение неизбежно.

Перемену ребята просидели в классе, перешептываясь и посмеиваясь, без признаков раскаяния, а потом в класс явился другой учитель. Вере Александровне пришлось уйти ни с чем. Впрочем, это не совсем точно: она унесла в учительскую злополучную галку.

Казалось бы, ничего страшного не произошло, но в отношениях между начинающей учительницей и детьми возникла чуть заметная трещина. К сожалению, Вера Александровна не поняла своей ошибки, и потому трещина эта не исчезла, а все расширялась. К концу четверти учительница уже ничего не могла поделать с классом. Она топала ногами, кричала, но ее никто не слушал.

Первые шаги начинающего учителя… Именно они закладывают основу правильных отношений с детьми. Позже, когда ребята узнают учителя близко, отдельные его промахи они не воспримут так болезненно — дети умеют прощать. Но на первых уроках каждая ошибка грозит стать непоправимой.

Опасно и другое: такие промахи подрывают у молодого учителя веру в свои силы. Неокрепшую любовь к делу овевает холодный сквознячок сомнения: «А вдруг ничего не получится?»

И вот Вера Александровна заканчивает год. Она возвращается с урока в учительскую, рассеянно кладет журнал… Ставит на подоконник штатив с пробирками. Потом стоит у окна и смотрит во двор. За окном ничего интересного: над лесом медленно плывет серое небо. В учительской шутки, смех, а она молчит, поглощенная чем-то своим… Но вот учительская пустеет, мы остаемся вдвоем. Я спрашиваю:

— Что случилось?

— Ничего…

Ей не хочется говорить. Ну что ж, можно и помолчать. Но вдруг она оборачивается:

— Уеду. Очень нужно мне терпеть. Они же надо мной издеваются.

— Вы об учениках?

— Какие это ученики? Хулиганы.

— Все?

— Да, представьте себе — все! Зверинец, а не класс.

— Ну, все-таки, кто, например?

— Кандинский, Смокотин, Карташов… Да что говорить? Как будто сами не знаете?

Я действительно не знаю. Кандинский — мальчишка скромный, легко смущается, иногда не поймешь — почему. Тихий. Даже, может быть, слишком. На уроках его не слышно. Если и хорошо знает материал, стесняется поднять руку. Невозможно поверить, что он хулиган. Смокотин — живой, подвижный, смешливый, но когда его заинтересуешь — слова не проронит. Карташов, правда, выдумщик и задира, но вполне может владеть собой.

— А девочки? — спрашиваю я.

— Нисколько не лучше. Басманова весь урок ничего не делала. Ни ручки у нее, ни тетради.

Странно. Это аккуратная ученица.

— Но на других уроках, — пытаюсь я возразить, — они же ведут себя хорошо. Может быть, вы сами… чего-то не сумели?

— Чего я не сумела?

— Возможно, заинтересовать своим предметом?