Читаем Окно в сад онлайн бесплатно

Лена захлопнула дверь каюты, сердито сунула чемодан в угол и присела на диван. В полутьме за поднятыми жалюзи она затаилась, словно спряталась. От кого? Может быть, от самой себя. Хотелось тишины. Но где ее найти? Сквозь узкие щели жалюзи лезли непрошенные звуки: стук шагов о металлическую палубу, чей-то громкий смех. С пристани неслись звуки гармони — истошные, неумелые. Скорей бы тронулся пароход, увез ее от сомнений, от раздвоенных мыслей. Скорей бы! Ожидание становилось непереносимым.

Внезапно ручка двери щелкнула. Лена испуганно обернулась. На пороге стоял Павлик.

— Ой! — вскрикнула девушка, и сердце ее обдуло холодным ветром, как во сне, когда падаешь в бездну. Но это лишь мгновение. Молодой человек с чайником в руке отпрянул.

— Извините, не туда попал.

Лена облегченно вздохнула. Какая глупость — подумать, что это Павлик! Павлик далеко, в Новотайгинске. Да и не похож этот паренек на него. Только, пожалуй, клетчатая яркая рубаха да светлые вихры мягких волос. Но как она постыдно испугалась! До сих пор сердце трепыхалось, как рыба, выброшенная на песок.

Наконец, где-то внизу загудели, застучали машины. Еле заметно, мягко всколыхнулось громоздкое тело парохода. «Тронулись», — поняла Лена.

В дверь постучали. Пришла дежурная по коридору, принесла постельное белье, протерла стекло широкого окна, зеркало, строго заметила:

— Графин в целости, при нем два стакана.

— Хорошо, — кивнула Лена.

Она причесалась, надела легонькое, цветное платьице и вышла на палубу. Встречный ветер беспричинно радостно обнял ее, затеребил, словно после долгой разлуки. Взвилась легкая юбочка. От его грубоватой ласки пришлось уйти на корму, в затишье.

Огляделась. С городом все было покончено. На горизонте остался от него дымный мазок — и только.

Мимо шли берега. Под прихмуренным небом однообразно волновалась темная вода. Когда на миг проглядывало солнце, она становилась похожей на серебро с чернью.

В кресле сидел лейтенант-артиллерист. Смотрел мимо Лены невидящими глазами. Наклонился, что-то быстро записал в блокнот. Лена искоса взглянула в исчерканный, измученный листок. Лейтенант сочинял стихи.

Внизу, на железном полукружье кормы сидела, удрученная неволей, пестрая собачонка. Бечевка от ее ошейника привязана была к лебедке. Подле собачонки — банка с молоком и нетронутый ломоть булки.

Дальше за кормой — ревущий вал воды. В разрывах бушующей пены скользила темная глубина, как пропасть, разверзался бездонный, зеленоватый мрак.

Лена прислонилась грудью к перилам. Не хотелось думать ни о чем серьезном. Она решила просто наслаждаться природой. Но природа, будто в насмешку, предлагала ей все неспокойное, остро тревожное. Вот проплыл островок — зеленый осколок суши, весь почти истаявший среди серой, злой воды. Тоскливо шевельнул он ветвями тальника вслед пароходу. Видимо, понимал свою обреченность.

Дальше отмель, где из воды торчат почернелые ребра разбитой, покинутой баржи. Странно было думать, что были здесь и волнение, и крики, и борьба, а остались тишина и трепет воды у вздыбленного, бесполезного руля. Словно павший конь, расклеванный вороньем в степи. И ветер шевелит мертвую гриву.

Некрасивым, пустынным выглядел низкий, глинистый берег, иссверленный стрижами, словно пробитый пулеметной очередью.

А вот невысокий яр, заросший осинником. Одна осинка склонилась над водой, чертит по ней безжизненным корнем. Страшно за нее. Жить ей лишь до вешней воды. И еще одна, тоже над самой водой, разодетая в багряно-боярские цвета, тоже обреченная. Повиснув над стремниной, дрожала листом, будто раньше других озябшая.

Лена смотрела на погнутые, обглоданные весенними льдами, тальники и думала с тоской: впереди еще день, вечер, ночь и еще день, и еще ночь. И все перед глазами будет эта река… Нет, напрасно она поехала на пароходе. Надо было на поезде. Вдвое быстрее. Но там две пересадки. Там суета, беспокойство, у билетных касс хвосты, пыль и грязь.

Было и еще одно обстоятельство. Даже от самой себя хотелось скрыть его. Тянуло проплыть мимо Бегучей. Зачем? Она и сама еще не знала. Тянуло что-то прикинуть в самый последний раз. Понимала, что больно будет, но почему-то поддалась странному желанию причинить себе эту боль.

И вдруг кто-то спросил рядом:

— Синьорита, вы не боитесь простудиться?

Лена обернулась. Перед ней стоял Алексей Утехин. Как всегда, красивый, как всегда, самоуверенный.

— Свежий воздух таит в себе опасности…

— Ты откуда здесь? — спросила она, даже не пытаясь скрыть свою досаду.

Утехин поклонился, протягивая букет цветов.

— Позвольте, синьорита, в день вашего рождения…

— День рождения? А я и забыла.

— Разрешите вам не поверить.

— Спасибо. — сказала Лена. — У тебя все?

— Вы недовольны мной? Напрасно! Я думаю, вы со временем оцените Утехина. Несмотря на все свои ужасные пороки, он имеет одну неоспоримую добродетель — он верен.

— Слушай, Алексей, не кривляйся, у меня и без того дрянное настроение.

— Понятно. И для этого, конечно, есть достаточно веские причины. Но мой долг — служить вам. Готов, синьорита, исполнить ваше любое желание.

— Любое?

— Конечно.

Лена засмеялась:

— Тогда, будь добр, прыгни, пожалуйста, за борт и не мешай мне.

Утехин вежливо поклонился:

— С удовольствием. Подержите только мою шляпу. Я не хочу, чтобы она промокла… Или нет, давайте сначала подсчитаем, во сколько обойдется это развлечение. Не слишком ли это расточительно? Я молодой специалист… На меня истрачено, как утверждал наш незабвенный декан… э… забыл… Во всяком случае не считаете ли вы, что ваша прихоть слишком дорого обойдется государству?

Ей не нравится Утехин. Неприятны были его тонкие руки, его по-женски красивое, одухотворенное лицо, его подбритые брови и невеселые, будто после тяжелой болезни, глаза — очень темные и беспокойные. Она не могла понять, почему он подошел к ней, да еще с цветами. В его тоне было что-то непривычно развязное, чего она не замечала в нем раньше. Он явно паясничал, зачем-то обращаясь на «вы». Ей даже казалось, что он — навеселе. Но нет, не похоже.

Лена должна была повернуться и уйти от него, но она не ушла и взяла от него цветы — бедный букетик из львиного зева и мелких астр. Она даже не отказалась, когда он пригласил ее в ресторан. Другой раз она не пошла бы, но сегодня ей не хотелось оставаться одной.

В ресторане было пусто. Они заняли столик у открытого окна. Официантка принесла шампанское, два бокала. Утехин предложил:

— За очаровательную новорожденную.

Выпила без всякого удовольствия. Задумалась, глядя на Утехина: «Нельзя же вечно сердиться на человека. Он, должно быть, и забыл уже». Но он не забыл. Пододвинул стул поближе к Лене и заговорил так, чтоб слышно было только ей:

— А помните, какой это был счастливый день прежде?

Да, Лена помнила: она просыпалась рано утром и, еще не открыв глаза, ощущала запах цветов. Они стояли, дожидаясь ее, на столике подле кровати. Рядом с ними лежала телеграмма от папы. Мама дарила новое платье, вечером приходили гости, а дядя приносил радиолу. Ее ставили на подоконнике раскрытого окна, и девочки танцевали во дворе под звездами. Как сладко кружилась голова от быстрого вальса! Как прекрасно все было впереди… А нынче в этот день Лена одна.

— О чем задумалась прекрасная синьорита?

— Неужели тебе еще не надоело? — спросила Лена.

— Нисколько. Разве можно соскучиться в обществе столь прекрасной…

Лена смотрела в окно. Скользили низкие, северные берега — иногда траурно печальные пихты, иногда болотные заливные места. Все было серьезно и просто. Нет, ей не хотелось шутить. И особенно с Утехиным.

Когда-то, еще на первом курсе она увлеклась им. Ей казалось, что она полюбила его, что за его шутками кроется что-то серьезное. Вначале все шло вежливо и пристойно, как вдруг однажды в нем прорвалась грубая чувственность, и Лена испуганно толкнула его. С тех пор они не разговаривали. Сейчас она смотрела на него, и в памяти всплыла та последняя сцена: Лена вся дрожала от волнения, вырвавшись из этих вот белых рук, которые сейчас двумя пальцами держали тонкий бокал. Отчаянно нажимала она кнопку звонка, чтобы мать скорее открыла дверь, а он, поправляя галстук, сбившийся на сторону, цедил сквозь зубы без малейшего волнения:

— Никак не ожидал… Такая милая девушка — и вдруг царапаться.

Учтиво поклонился и ушел. В спокойствии этом проглядывало что-то очень циничное, даже жестокое. Впрочем, может быть, тогда он рисовался.

Утехин подозвал официантку, попросил принести коньяку.

— Я не буду, — предупредила Лена.

— Что ж, тогда я буду пить за ваше здоровье. Лена смотрела в окно. Он пил, не закусывая, и быстро пьянел. Сдвинул в сторону куски хлеба, консервы, облокотился о столик, окликнул ее:

— Ну, чем вы там занялись?

— Смотрю, — ответила она, не оборачиваясь.

— Так сказать, окно в будущее? Бросьте вы, насмотритесь еще. Давайте-ка лучше выпьем. — Он шлепнул ладонью по краю стола. — Слушайте, выпьем за одного молодого человека, хотя он и не именинник.

Высоко поднял рюмку. Капнул вино на белоснежный манжет.

— За молодого человека, который мечтал стать заглавной буквой, а жизнь обрекла его стать обыкновенной запятой.

— Это ты о ком же? — спросила насмешливо Лена.

— О нем. Только о нем. Итак, он стал запятой. Но не думайте, что запятая ропщет. Ничего подобного. Во-первых, она памятует, что роптать неблагородно, во-вторых, она сознает… Что сознает? Что у каждого своя судьба. Как в песне — «У нас судьбы разные…» Одному судьба преподносит лавры, а другой… — Он оглянулся и таинственно прошептал: — А другому Лопухи.

— Что значит — Лопухи? — спросила Лена.

— А самые натуральные, — он вытащил из внутреннего кармана пиджака какую-то бумажку.

— Вот, читай: назначается преподавателем в Лопуховскую школу. Как вам нравится? Буду всю жизнь писать в своей биографии: «Работал в Лопухах…»

Лена вспомнила недавнее факультетское собрание. Утехин вылез на трибуну и минут пятнадцать распинался, доказывал, что все, как один, выпускники должны отдать свои знания народу. Председатель нетерпеливо позванивал карандашом о графин, а он все говорил, говорил и никак не мог остановиться, а из последних рядов уже кричали: «Закругляйся!»

— Лопуховская судьба? — усмехнулась Лена. — Раньше вы совсем другое говорили.

Утехин засмеялся.

— Да я пошутил. Лучше Лопухов ничего на свете нет. Я их никому не уступлю.

— Ну, я пойду, — сказала Лена, вставая.

— Уже?

— До свиданья.

— А цветы? Нет, нет, нельзя их забывать. Помните? «Мой уголок я убрала цветами…» Был такой романс. Впрочем, теперь романсы не в моде. Девушка! Сколько с меня?

Лена поспешно пошла к выходу.

К вечеру небо отстоялось. Ушли тучи. В открытом окне все плыли и плыли черные пихты. Иззубренный ими край неба располыхался малиновым костром. Потом закат отпылал, и все померкло, стало, как на гравюре, черно-белым. Из-за темного мыса, из надвигающейся ночной хмури неожиданно щедро высыпали беспорядочные электрические огни. Под высоченным яром светилась белая, хрупкая, словно изо льда, пристань. Пароход пришвартовался осторожно, как будто опасаясь раздавить ее.

Матросы выдвинули сходни. Из парохода на пристань потекла медленная, нерасторопная струя пассажиров. В свете прожектора заколыхались платки, фуражки, узлы, чемоданы.

Утехин, наклоняясь над перилами, вполголоса говорил Лене:

— Вот взгляните, любопытное зрелище. В мутном потоке аборигенов мы легко различаем инородные тела. Это семена культуры. Вон в фуражечке блинчиком — это одно семя, а вон в синем платке — другое. Не думайте, что это студенты, едущие на каникулы. Студент столько книг не повезет. Это выпускники едут на работу. Уверяю вас, у них в чемоданах даже шпаргалки — авось пригодятся.

Девушка в синем платке остановилась, помахала кому-то рукой на пароходе, крикнула:

— Привет Павлику…

Лена невольно вздрогнула — какое странное совпадение.

Кто-то снизу крикнул девушке:

— Обязательно!

Она взяла паренька под руку и двинулась дальше. Почему-то Лене захотелось узнать, кто они. Но нет, теперь не узнаешь. Людским течением их унесло на берег, откуда слышалось сухое похрустывание гальки. Где-то там шли они теперь без всякого страха за свое будущее. «Как хорошо, — подумала Лена, — так вот ни в чем не сомневаться. У таких, как они, все просто, потому что в их жизни все честно, все открыто».

— Что, завидно? Ничего, не торопитесь, — засмеялся Утехин. — Следующая очередь ваша.

Пароход постоял недолго. Сверху крикнули зычно в рупор:

— Отдать носовую.

— Отдать среднюю.

Огни повернулись и стали отодвигаться назад густым электрическим созвездием. Потом их темной мохнатой лапой прикрыл остров.

Лена вздрогнула, как в детстве после плача, прерывисто, долго.

— О чем? — спросил Утехин.

Она не ответила.

— Между прочим, вы не занимаетесь хула-хупом? Напрасно! А вы ели когда-нибудь устриц?

— Неужели нельзя помолчать? — оборвала его болтовню Лена.

Но он опять спросил:

— А как вы насчет того, чтобы повертеться?

Лену охватило странное безразличие. Танцевать так танцевать. Не все ли равно, наконец! Только бы не одиночество. Да и какое право она имеет презирать Утехина? Сама-то она чем лучше?

В полукруглом зале салона под низким потолком лениво мяукала радиола. Пары танцующих сонно пошаркивали ногами. Тюлевые занавески выгибались, дышали ветром. Временами, уходя в сторону, они приоткрывали сырую, холодную темень ночи. Словно исполинские, черные глаза заглядывали в салон из другого мира. Утехин танцевал вяло. Неприятно было ощущать его лицо рядом со своим. Он что-то шептал, но так невнятно, что слов различить было нельзя, и только горячее дыхание его щекотало в ушной раковине, как муха. Лена ожидала, что придет то особое оживление, которое приносили ей танцы, но оно не пришло. Все вокруг казалось сегодня мелким и ненужным.

Длинный парень из команды в полосатой тельняшке медленно кружил пассажирку с обнаженной, прыщавой спиной.

— Уйдем, — предложила Лена.

Утехин согласился с готовностью, даже как будто обрадовался. Поднялись на палубу, Лена устало уселась на скамью. Утехин, разглядывая ее, заговорит насмешливо и высокопарно, словно обращаясь к воображаемым слушателям:

— Нет, нет, вы только посмотрите на эту юную героиню. Ее взгляд с улыбкой устремлен в будущее. Что ждет ее впереди? Бегучи. Бегучи — это звучит дивно. Сколько музыки в этом слове. Бе-гу-чи. В нем слышится шум вековой тайги. И вы представляете себе, она приезжает в это скромное село. Все удивляются: «Ах, какая молоденькая, и уже кончила пединститут». Бегучинские парни теряют покой и сон. Под ее окнами исполняют «Что стоишь, рябина…» на сорока баянах. Но она тверда… Она с увлечением проверяет тетради, проверяет и никаких гвоздей. Проходит долгих пятьдесят лет, а она все проверяет и в окне ее ночью все светит огонь. Ее волосы поседели, но глаза все те же — вечно молодые, вечно устремленные вперед…

— Отстань ты, — вдруг оборвала его Лена. — Ни в какие Бегучи я не еду.