Читаем Был такой случай… онлайн бесплатно

Когда Федю Кораблева спрашивали, где он живет, он отвечал:

— За переездом.

И было понятно, что мальчишка имеет в виду Сосновый переезд.

Что такое переезд? Рельсы, деревянный настил, полосатый шлагбаум. Около самого пути — белая будка с балкончиком. На балкончик выходила полная женщина в форменной фуражке и белой кофточке и подымала навернутый на палочку желтый флажок. Так она провожала каждый проходящий поезд.

Существовали, конечно, и другие переезды, но Федя там не бывал. Знал только свой — Сосновый. Так назывался он, может быть, потому, что к этому переезду почти вплотную подходил сосновый лес, а может быть, потому, что когда-то им заканчивалась Сосновая улица. А потом десятка два домов шагнули за переезд, в открытое поле. В одном из этих домов и жил Федя Кораблев. Перед окнами шло асфальтированное шоссе и нитка железной дороги. А дальше — небо и горизонт…

В их доме находились две квартиры, во дворе — два цветника, дальше — сарайчик для дров, в котором было две двери. Все это оттого, что здесь проживали две семьи: Перелясовы и Кораблевы. Кораблевых трое: мать — Лидия Борисовна, ее дочь Тая и сын Федя.

Лидия Борисовна работает ремонтницей. Встает она в пять: готовит на весь день для Таисьи и Феди. В семь она уходит на станцию. Оттуда ее везут на рабочем поезде к месту работы — иногда это близко, иногда далеко. Обед им привозят. На месте она надевает оранжевый жилет и в нем работает. Возвращается вечером.

Мать уже немолодая — так говорит она сама. До пенсии ей еще далеко, но выглядит она, и правда, старше своих лет. С работы возвращается усталая… Иногда рассказывает, что произошло «на дороге». Какая-то Валя работает как попало: забралась в кусты и дала храпака… Она дрыхнет, а за нее работай… А Мария Панкратовна, которую Федя никогда не видел, придавила палец — ноготь, должно быть, слезет; а Любка плохо щебенку подбивает, после нее приходится переделывать… А вчера на дороге кто-то разбил три контейнера. Милиция прибыла, но уже поздно… Осталось только две раздавленные коробки у асфальтированного шоссе. Коробки из-под женских зимних сапог. Те, кто разбил, ждать не будут, похитили добро и поминай как звали…

Таиска учится в университете, на физмате. Федя пробовал заглянуть в одну ее книжку и не понял ни строчки. Премудрость — выше ума человеческого. А Таиске это все — по колено. Значит, она ужасно умная.

Таиска сама себя недооценивает:

— Я обыкновенная, просто мне дается легко.

У Таискиного зеркала, что стоит на тумбочке, недавно появились всякие девичьи причиндалы: духи, кремы, шпильки. Федя удивился:

— А зачем тебе — ты и без того красивая.

— Скажешь тоже!

А сама, конечно, знает, что это так.

Федя рано понял, как плохо иметь красивую сестру. Где бы она ни появилась с братом, все на Таиску пялят глаза, как на какое-нибудь чудо. Да, она красивая. А он — «так себе». Ему тоже хотелось бы выглядеть несколько попривлекательнее, но тут уж ничего не поделаешь. Впрочем, он и не собирается никому нравиться.

Для Лидии Борисовны Тая — свет в окне, не то, что Федя. Тот учится «в полосочку»: иногда пять, четыре, три, изредка даже два. То сочинение сдал не вовремя, то задерется кто-нибудь — ну как не дать сдачи? Последнее время Федя чувствовал, что мать не спокойна за Таю. Чуть припоздает та из университета — Лидия Борисовна по нескольку раз выходит во двор встречать. А что, спрашивается, с ней может случиться? Маленькая она, что ли? Так Федя мать и спросил. Лидия Борисовна ответила:

— В том-то и дело, что не маленькая.

Со своими соседями Кораблевы с некоторых пор «на ножах». Впрочем, это только так говорится. До ножей, само собой, дело не доходит… Началось это давно. Почему? Во-первых, когда умерла старушка-соседка, Перелясовы мечтали занять весь дом, но из этого ничего не вышло. Напрасно старик Перелясов грозил, что будет жаловаться. ЖЭК вселил Кораблевых — и все.

Вторая причина — в ночь под первое сентября прошлого года кто-то забрался в перелясовский цветник и ополовинил их лилии. Кто-то… А подумали на Федю. Перелясов даже участкового милиционера, Черныша, вызвал. Лидия Борисовна, которая обычно соседям все прощала, на этот раз возмутилась: «Ну, это уж слишком!»

Черныш, правда, отнесся к делу без энтузиазма: составил акт, измерил складным метром следы на земле и на этом поставил точку. Но все же обидно…

И, вообще, не понятно, почему Перелясовы не купят себе отдельный дом? Эльма Самойловна, жена Перелясова, говорит, что нет денег, но вряд ли это так. И она, и ее муж Модест Антипович просто прибедняются. Оба — пенсионеры, но денежки у них, как видно, водятся. Они не в пример богаче Кораблевых: телефон у них, цветной телевизор, водопровод на кухне, верандочка, качалка, ковер и многое другое.

Лучше всего, конечно, телевизор. Без него какая жизнь… Правда, Федя нашел выход: взбирается на третью перекладину той лестницы, которая ведет на чердак, и заглядывает в перелясовское окно. Поверх занавески отлично виден экран. Иногда мешает затылок Модеста Антиповича. Но, к счастью, когда дело доходит до футбола, Модест Антипович уже дремлет, склоняет голову ниже и ниже, и тогда видно все до мельчайших подробностей. Спрашивается — зачем ему телевизор?

Федина мама сердится, усовещает сына:

— Где ты был? Опять у чужого окна? Охота унижаться? — Свои нравоучения она обычно заканчивает поговоркой: — На чужой каравай рот не разевай.

Что ж, это вполне резонно, но недолго осталось Перелясовым гордиться телевизором. Скоро у Кораблевых будет свой.

Мама об этом ничего не знает. Федя и Таиска втайне от нее копят деньги. Накоплено только 282 рубля. Но это неважно. Решено — значит, будет, хоть через год, но обязательно.

Откуда у них деньги? Очень просто: Таиска что-то берет считать на Моторном заводе, а Федя подрабатывает на железной дороге. На лето составилась студенческая бригада. Туда приняли Леньку Бублика, а тот потащил за собой Федю. Бублик сам на волоске, но все же позаботился о друге. Состоялся разговор со студентами, в котором Бублик превозносил достоинства Феди:

— Вы знаете, какой он жилистый!

— Не похоже…

— Это на вид он мелкий, а так почти взрослый. В каждом классе по два года сидел.

Все это, конечно, выдумки. Ни в одном классе Федя не сидел… Но на этот раз он не мешал врать Леньке — сопел и помалкивал. Студенты тоже, видимо, понимали, что Ленька преувеличивает, но не подавали вида.

— Пусть ходит. Посмотрим.

И Федя старался изо всех сил.

А вообще-то хорошо: ночь, пустынные улицы, желтые, зеленые и красные огни товарной станции. Легче всего было разгружать вагоны из Средней Азии — студенты где-то достали желоб, и по нему сами катились арбузы. Иногда какой-нибудь неудачник выскакивал на асфальт, разбивался. И тогда он становился сладкой добычей ребят.

…Есть у соседей и овчар Нерон. На ночь Перелясовы открывают калитку в цветник, чтобы Нерон до утра караулил их лилии. А днем он больше в конуре. Конура у него отличная. Просторная, сухая, с застекленным окошечком и пенопластовым ковриком. Только электричества не хватает. Конура — что твоя квартира. Сам бы жил. Сомнительно только одно — как правильно называть собаку. По этому поводу получился спор у Феди с Таиской: она утверждала — надо «овчарка», а Федя говорит — «овчар», так как Нерон мужчина. По замыслу Перелясовых, Нерон должен бы стать диким и злым, но Федя давно уже его закадычный друг.

Подружиться с Нероном не так-то просто. Федя, чтобы приручить собаку, вылавливал из своего супа куски мяса. Один раз сестра застала его за этим делом. Пришлось сочинить, что мясо нужно для рыбалки. На него, будто бы, карась здорово клюет. Таиска поверила — она в рыболовецких делах ни в зуб ногой. А вообще-то Федя врать избегает. Он убедился, что говорить неправду хлопотно. Соврешь, а потом в голове держи, что соврал и кому. И действовать соответственно. Так, например, после того разговора о карасях, хотя и не очень-то хотелось, пришлось топать с удочками на озеро. А это километров шесть только туда. В общем, Федя не раз убеждался, что гораздо проще говорить правду: сказал — и ходи себе гоголем, ни о чем не думай.

И что за обидная кличка «Нерон»? И зачем он только откликается? Федя на его месте и ухом бы не повел. В учебнике про Нерона ни слова. Пришлось обратиться к школьному историку. Перемена была маленькая — сильно не разговоришься. Но то, что узнал Федя, очень очернило личность этого римского императора. Слово «садист» Федя нашел в словаре, но оказалось, что он его почти знал. Кроме того, историк сказал о Нероне: «…прославился своей жестокостью…» Одного этого уже достаточно было бы. Столько веков прошло, а люди все помнят, какой он был свирепый.

В общем, Федя решил твердо овчара переименовать и назвать Джульбарсом. Благородное и знаменитое имя. Не то что Нерон какой-то…

Из-за этого Федя с Модестом Антиповичем еще раз поссорились. То есть, не поссорились, но добавили к тому, что было. Вышел Перелясов на свою верандочку с пластмассовой плошкой в руках и ну звать:

— Нерон! Нерон!

А Федя потихоньку:

— Джульбарс! Джульбарс!

Вот тут Джульбарс и заметался: не знает, как поступить — и хозяину нельзя не подчиниться, и к мальчишке большая симпатия.

Перелясов продолжает свое уже с угрозой в голосе:

— Нерон! Ко мне! — И по коленке призывно шлеп-шлеп.

Федя тоже зовет пса:

— Джульбарс! Сюда! — И показывает ему конфету в красной бумажке.

В общем, у них на то пошло: кто кого.

Кончилось тем, что овчар махнул хозяину хвостом, улыбнулся виновато — и к кораблевскому заборчику. Такого позора Перелясов снести не мог, нахмурился — и в дом. Даже плошку собачью швырнул прочь. А Джульбарс Федину конфету вместе с бумажкой вмиг схрумкал и еще просит.

После этого Перелясов совсем перестал здороваться с Федей (раньше все же сквозь зубы), а заодно — с Лидией Борисовной и Таиской. (А они-то, спрашивается, причем?) До этого случая Кораблевы называли соседей уважительно «Модест Антипович» и «Эльма Самойловна». (Имя «Эльма» Феде сначала не понравилось: звучит, как ненастоящее, смахивает на название какой-то зубной пасты. А потом привык — ничего). А тут стали называть соседей с насмешкой: «Перепляс» и «Переплясиха» — будто они кого-то переплясали. Прозвище, вроде, веселое, но какие там пляски — оба люди солидные и серьезные. Она до пенсии работала страхагентом, а он — главным бухгалтером на мясокомбинате. Теперь стали: она — старушкой, он — старичком, «божьим одуванчиком». Впрочем, на счет одуванчика Федя ошибся. Верно Лидия Борисовна как-то сказала: «Чтобы человека узнать, надо с ним пуд соли съесть». Но об этом потом…

Мирно ли Перелясовы жили? (Об этом позже участковый Черныш спрашивал Федю.) А кто их знает? За стеной ничего толком не слышно. Да он и не прислушивался. Но все же раза два Федя был свидетелем: Эльма Самойловна выходила на верандочку и потихоньку плакала. Тогда еще Федя спросил ее:

— Вам воды принести?

Она не захотела.

— Нет, спасибо… Это не поможет.

Другой раз было то же самое, но Федя спрашивать ничего не стал. Только с Таиской поделился:

— Переплясиха-то опять…

На этом все и кончилось.

Цветы Эльма Самойловна носит продавать в бельевой корзине. Носит на кладбище, которое совсем недалеко. В этих случаях она надевает темные очки, берет с собой складной стульчик и зонтик.

Особенно много цветов у нее покупают в «родительский день» и на Троицу.

А Модест Антипович ничего не делает. Днем его вообще не видно, а когда солнце переходит на другую сторону дома, он выползает на верандочку в тюбетейке, с газеткой и — плюх в качалку… Должно быть, он любит посидеть и послушать, как шумят сосны. Даже когда нет ветра, они поют свои песни. Всегда их слышно над домом. Вернее, над крышей. Над Кораблевыми их три, а над Перелясовыми четыре. Это, конечно, несправедливость. Их трое, и Кораблевых трое. Впрочем, сколько Перелясовых — трудно сказать. Живут они вдвоем. А как считать Аркадия, который сейчас служит на флоте? Впрочем, говорят, уже отслужил, но домой не торопится. И вернется домой или нет — неизвестно.

Федя хорошо его помнит. Аркадий Бугримов. Мать звала его Арик, а улица — Белый. Он и правда белый. А в общем-то, парень что надо! Каждое утро обливался в садике холодной водой из шланга, а зимой до пояса обтирался снегом. (Феде тоже хотелось бы так же не бояться холода и играть мускулами.) Здесь же, около верандочки, он занимался тяжелой атлетикой — поднимал и швырял штангу. И проигрыватель у него был — «Аккорд» с двумя колонками. Летом он вешал их на столбики верандочки. Проигрыватель пел песни. А теперь тихо.

Известно, что у Перелясовых есть еще дочь Фиска, она живет с мужем в Н. Фиска как-то приезжала к старикам, переночевала и уехала. Федя видел ее только мельком. Арик — сын Эльмы Самойловны, а Фиска — дочь Модеста Антиповича.

Лидия Борисовна на своей половине тоже разводит цветы, но до Перелясовых ей далеко. Прежде всего, у нее нет воды, Перелясовы протянули из кухонного окна шланг и лей — не хочу. Прежде они и Кораблевым уделяли, но теперь перестали. (Вернее, Кораблевы сами не обращаются.) К тому же, Лидия Борисовна занимается цветами от случая к случаю, а чтобы что-нибудь получалось, нужно постоянное внимание. Это хоть к чему относится… Но главное — силы. Мать придет с работы «без рук, без ног», не до садика… А Таиска и Федя плохие помощники. Таиске бы за своими книжками сидеть, а Феде с друзьями бегать.

Года три назад у Аркадия и Таиски кое-что намечалось. Феде запомнился один вечер: Белый пришел в кораблевский садик, и они с Таиской все говорили и говорили, словно решили обсудить все на свете. Все уже спать легли, даже Джульбарс залез в свою конуру, а они все не могли расстаться.

Потом они с Таиской готовились в университет. Весь дощатый стол в садике был завален раскрытыми учебниками таблицами и справочниками. Но Аркадий не сдал, а Таиска поступила на физмат. Аркадий пошел служить в армию.

Федя помнил также, как Белый уезжал. Правда, сам Федя на вокзале не был, но при том присутствовал Ленька Бублик. Он в этот день вместо своей матери, Маргариты Михайловны, подметал перрон.

— Плакала? — спросил Федя его про сестру.

— Хохотала.

Федя не поверил:

— Загибаешь!

— И он тоже хохотал. А потом она поцеловала его прямо при всех.

— Врешь!

— Сам видел. Вагон уже тронулся. Она вдруг вскочила на подножку и чмок его прямо в щеку.

— А он?

— Тоже хотел, но не успел…

То, что рассказывал друг, поразило Федю. Впрочем, сестра держалась так, как будто ничего не случилось.

Белый уехал, как в воду канул. И вдруг из Владивостока — письмо с фотографией. На ней двое моряков: Белый и еще кто-то. Белый сам на себя не похож: красивый, взрослый — как будто не месяц прошел, а несколько лет. Того, второго, Таиска сразу отрезала, а Белого повесила над своей кроватью. Вот так Аркадий поселился у Кораблевых.