Читаем Зацепить 13-го онлайн бесплатно
Перевод: https://t.me/booksflcns
Этот перевод выполнен на неофициальной, любительской основе. Пожалуйста, относитесь с пониманием к возможным неточностям или вольностям в передаче смысла — это не профессиональная работа.
Наша группа начала заниматься книгами Хлои Уолш летом 2023 года. Сейчас мы усовершенствовали старый перевод данной книги. Мы никак не связаны с издательством.
ОТКАЗ ОТ ОТВЕТСТВЕННОСТИ
Эта книга является художественным произведением. Все имена, персонажи, места и события являются продуктом воображения автора либо использованы в вымышленном контексте. Любые совпадения с реальными событиями, локациями или людьми, живыми или умершими, являются случайными.
Автор признает, что все названия песен, строки песен, названия фильмов, персонажи фильмов, зарегистрированные товарные знаки и бренды, упомянутые в книге, являются собственностью их законных владельцев. Публикация/использование этих товарных знаков не является санкционированной, связанной или спонсируемой их владельцами.
Хлоя Уолш никоим образом не связана с какими-либо брендами, песнями, музыкантами или артистами, упомянутыми в этой книге.
Все права защищены ©
ПРИМЕЧАНИЕ АВТОРА
Зацепить 13 — это первая часть совершенно новой серии, рассказывающей о жизни группы юных персонажей родом с юга Ирландии. Я надеюсь, что вам понравится читать об этих героях так же сильно, как мне понравилось их создавать.
Это только начало.
Спасибо, что читаете.
Целую, Хлоя.
ГЛАВА 1
Большие надежды
Шэннон
Десятое января 2005 года.
Впереди целый год и первый день занятий в школе после рождественских каникул.
Я так нервничала, что за утро меня трижды вырвало.
Пульс колотился с угрожающей частотой. Беспокойство — вот виновник моего сбивающегося сердечного ритма, не говоря уже о рвотном рефлексе, который я не могу контролировать.
Расправив новенькую школьную форму, я смотрелась в зеркало в ванной комнате и едва себя узнавала.
Темно-синий джемпер с эмблемой Томмена, белая рубашка, красный галстук. Серая юбка чуть выше колена обнажала мои худые, еще детские ноги. Телесные колготки, темно-синие носки и черные туфли-лодочки на двухдюймовом каблуке.
Я выглядела неестественно.
И чувствовала себя точно так же.
Моим единственным утешением была обувь, которую купила мне мама, — в ней мой рост наконец-то дотягивал до «пяти футов и двух дюймов». Я была до смешного маленькой для своего возраста во всех возможных смыслах.
Я была до крайности худой, недоразвитой, с «прыщами» вместо груди — пубертатная волна, накрывшая остальных девочек, меня явно обошла стороной.
Мои длинные каштановые волосы свободно спадали до середины спины, убранные с лица простой красной повязкой. На лице не было ни грамма косметики, и я выглядела ровно настолько маленькой и юной, насколько себя чувствовала. Глаза были слишком большими для моего лица и, вдобавок, какого-то шокирующего оттенка синего.
Я попыталась прищуриться — вдруг так мои глаза станут выглядеть более человеческими, — и сознательно попыталась уменьшить припухшие губы, втягивая их внутрь.
Без толку.
Прищур делал меня похожей на человека с отклонениями… и слегка страдающего запором.
Разочарованно выдохнув, я коснулась кончиками пальцев щек и шумно втянула воздух.
Чего мне недоставало в росте и в груди, я утешала себя тем, что компенсирую зрелостью. Я была рассудительной — старой душой.
Бабушка Мерфи всегда говорила, что я родилась со «старой головой на плечах».
В чем-то это было правдой.
Парни и мода никогда не выводили меня из равновесия.
Это просто было не про меня.
Однажды я прочитала, что мы взрослеем не с возрастом, а от полученных травм.
Если так, то по эмоциональной шкале я была уже пенсионеркой.
Часто я переживала, что «работаю» не так, как другие девочки. У меня не было тех же желаний или интереса к противоположному полу. Мне не был интересен никто — ни мальчики, ни девочки, ни известные актеры, ни горячие модели, ни клоуны, ни щенки… Ну ладно, маленькие щенки и большие пушистые собаки мне все же нравились. Но все остальное — ни холодно, ни жарко.
Меня не интересовали поцелуи, прикосновения, никакие ласки. Я не выносила даже мысли об этом. Думаю, наблюдая за тем, как превращался в руины брак моих родителей, я и вовсе утратила веру в идею объединить жизнь с кем-то еще. Если их союз — это любовь, то я не хочу иметь с ней ничего общего.
Лучше уж быть одной.
Покачав головой и отгоняя мрачные мысли, пока они не потянули меня еще глубже, я уставилась на свое отражение в зеркале и заставила себя сделать то, что в последние месяцы давалось тяжело: улыбнуться.
Открыв кран, я вымыла руки и плеснула холодной воды на лицо, пытаясь остудить тревогу, пылавшую под кожей. Мысль о первом дне в новой школе казалась пугающей.
Я пережила беспощадную травлю и в начальной, и в средней школе.
По какой-то жестокой, непонятной причине я становилась мишенью для всех детских фрустраций с четырех лет.
Большинство девочек в моем классе решили уже в первый день младших классов, что я им не нравлюсь и дружить со мной нельзя. А мальчики… хотя и были менее садистскими, от этого лучше не становились.
Это было странно, ведь с соседскими детьми я ладила замечательно, и во дворе никогда ни с кем не ссорилась.
Но школа?
Школа была для меня седьмым кругом ада: все девять (а не обычные восемь) лет начальной школы были мучением.
Младшие классы были настолько тяжелыми, что мама вместе с учительницей решили оставить меня на второй год — пройти их снова, с новым классом. Пусть и там я была несчастна, но подружилась с двумя девочками, Клэр и Лиззи, и благодаря ним школа стала хоть немного терпимой.
Когда в выпускном году настало время выбирать среднюю школу, я поняла, насколько мы с девочками разные.
Клэр и Лиззи шли в Томмен — роскошную, элитную частную школу с огромным финансированием и лучшими условиями, которые позволяли богатые родители.
А меня записали в местную, переполненную, государственную школу в центре города.
Я до сих пор помню ужас разлуки с подругами.
Мне так хотелось сбежать от своих мучителей, что я умоляла маму отправить меня в Беару, жить у ее сестры, тети Элис, чтобы я могла там доучиться.
Никакими словами нельзя описать боль, которую я почувствовала, когда отец категорически запретил мне переехать к тете.
Мама любила меня, но была слишком уставшей и сломленной, чтобы спорить, когда отец настоял на Баллилагинской муниципальной школе.
После этого все стало хуже.
Гораздо хуже.
Злее.
Жестче.
И намного более физически.
Первый месяц первого года за мной гонялись группы мальчишек, требуя того, чего я давать не собиралась.
После этого меня прозвали «
Злые девчонки называли меня трансом, намекая, будто причина моей фригитности — то, что под юбкой у меня «мальчишеские причиндалы».
И какими бы жестокими ни были мальчики, девочки были куда изобретательнее.
Они распространяли гадкие слухи, будто я анорексичка и каждый день после обеда бегаю блевать в туалет.
Я не была анорексичкой и не болела булимией.
Я была просто в ужасе, и еда в школе не лезла в горло. А когда меня действительно тошнило — а это происходило часто — это был прямой результат чудовищного уровня стресса. К тому же я была маленькая, худощавая, недоразвитая — что только усиливало их убеждение.
Когда мне исполнилось пятнадцать и месячные все еще не начинались, мама записала меня к врачу. После анализов и осмотров он уверил нас, что я здорова, и что позднее развитие — вполне нормальное явление.
С тех пор прошел почти год, и кроме одного нерегулярного цикла летом, длившегося меньше половины дня, настоящих месячных так и не было.
Честно говоря, я уже смирилась: мое тело не собиралось работать как у «нормальной девочки».
Доктор также посоветовал маме пересмотреть мою школьную ситуацию, предположив, что стресс может быть причиной задержки.
Но после бурного спора меня все равно отправили обратно в школу — туда, где меня продолжали мучать.
Их жестокость варьировалась от оскорблений и слухов до приклеивания мне на спину прокладок — и до откровенных нападений.
Однажды на уроке труда несколько девочек, сидевших сзади, отрезали мне кухонными ножницами прядь хвоста и размахивали ею, как трофеем.
Все смеялись, и, думаю, в тот момент я ненавидела смеющихся больше, чем тех, кто это сделал.
В другой раз на физкультуре те же девочки сфотографировали меня в нижнем белье на телефон и разослали по всему городу. Директор быстро вмешался и отстранил владелицу телефона, но не раньше, чем фото увидела половина школы и хорошенько надо мной посмеялась.
Я помню, как плакала тогда — не перед ними, конечно, — а в туалете. Закрывшись в кабинке, я всерьез думала покончить со всем этим. Принять горсть таблеток — и чтобы все, наконец, закончилось.
Жизнь была сплошным разочарованием, и тогда я больше не хотела в ней участвовать.
Я не сделала этого только потому, что была слишком трусливой.
Я боялась, что все пройдет неудачно — и мне придется жить дальше.
Я была в полном дерьме.
Брат Джоуи говорил, что они травят меня, потому что я красивая, и называл моих мучительниц завистливыми сучками. Он уверял, что я красавица, и велел гордиться этим.
Сказать легче, чем сделать — да и в свое «красивое» мне верилось плохо.
Многие из этих девчонок травили меня еще с детского сада.
Сомневаюсь, что дело было во внешности тогда.
Я просто была…
И сколько бы Джоуи ни старался меня защитить, он не понимал, какой была моя школьная жизнь.
Он был полной моей противоположностью.
Где я была маленькой — он был высоким. У меня были синие глаза — у него зеленые. Я — темная, он — светлый. Его кожа всегда золотистая, загорелая — я бледная. Он громкий и общительный, я — тихая и замкнутая.
Но главное отличие: Джоуи обожала вся БМШ, — государственная школа, где мы оба учились.
Конечно, попадание в молодежную сборную Корка по херлингу только укрепило его популярность, но даже без спорта он был классным.
И как классный парень, он пытался защищать меня от всех, но одному это было не под силу.
У нас с ним был старший брат, Даррен, и три младших — Тайг, Олли и Шон. Но с Дарреном мы не разговаривали с тех пор, как он ушел из дома пять лет назад после очередной грандиозной ссоры с отцом. Тайг и Олли учились еще в начальной, а Шону было всего три — из них защитники были так себе.
В такие дни я особенно скучала по старшему брату.
Даррену было двадцать три — он был на семь лет старше меня. Большой и бесстрашный, он был идеальным старшим братом для любой девчонки.
С детства я боготворила землю, по которой он ходил; бегала за ним и его друзьями, таскалась повсюду. Он всегда меня защищал, брал вину на себя, когда я делала что-то не так.
Это было нелегко для него, и, будучи намного младше, я тогда не понимала всей глубины его борьбы. Мама и папа встречались всего пару месяцев, когда она забеременела Дарреном в пятнадцать лет.
Клейменный как «внебрачный ублюдок» — ведь он родился вне брака в католической Ирландии 1980-х, — мой брат с самого начала жил тяжелой жизнью. А после его одиннадцати все стало еще хуже.
Как и Джоуи, Даррен был феноменальным харлером, и, как и меня, отец его ненавидел. Он всегда находил, к чему придраться: к его волосам или почерку, к игре на поле или к выбору партнера.
Даррен был геем, и наш отец не мог с этим смириться.
Он обвинял ориентацию моего брата в каком-то давнем инциденте, и никакие слова не могли донести до него, что ориентация — не выбор.
Даррен родился геем, так же как Джоуи родился гетеро, а я — пустой.
Он был тем, кто он есть, и сердце разрывалось от того, что его не принимали в собственном доме.
Жить с гомофобным отцом было для моего брата пыткой.
Я ненавидела отца за это — сильнее, чем за все остальные ужасные вещи, которые он творил годами.
Нет ничего отвратительнее, чем нетерпимость и открытая дискриминация собственного ребенка.
Когда Даррен взял паузу в херлинге, чтобы сосредоточиться на выпускных экзаменах, отец взбесился. Месяцы жарких споров и физических стычек закончились грандиозным скандалом: Даррен собрал вещи, хлопнул дверью — и больше не вернулся.
С тех пор прошло пять лет, и, кроме ежегодной рождественской открытки по почте, никто из нас не слышал от него ни слова.
У нас даже не было его номера или адреса.
Он будто исчез.
После этого все давление, которое отец оказывал на Даррена, легло на младших мальчиков — тех, кого он считал «
Если отец был не в пабе или у букмекеров, он таскал мальчиков по тренировкам и матчам.
Все его внимание — только им.
Я ему была бесполезна: девчонка, да еще и никчемная.
Я не была хороша в спорте, не блистала в учебе или кружках.
В глазах отца я была просто лишним ртом до восемнадцати.
И это не то, что я придумала. Он повторял мне это бесчисленное количество раз.
После пятого или шестого раза я стала невосприимчива к этим словам.
Ему было все равно на меня — а мне было все равно на его абсурдные ожидания. Я никогда не стану мальчиком, и не было смысла пытаться угодить человеку, чей мозг застрял в пятидесятых.
Я устала выпрашивать любовь у человека, который, по его же словам, никогда не хотел меня.
Но за Джоуи я переживала. За то давление, которое отец давил на него, — из-за чего я чувствовала себя виноватой каждый раз, когда он приходил мне на помощь.
Он был в выпускном классе средней школы: ГАА, частичная работа на заправке, экзамены, девушка Ифа…
Я знала: когда больно мне — больно и ему. Я не хотела быть грузом на его шее, человеком, которого постоянно нужно спасать. Но так было столько лет, сколько я себя помнила.
Честно говоря, я больше не могла смотреть на разочарование в глазах брата в той школе. Проходить мимо него в коридоре, зная, что, взглянув на меня, он оседает взглядом.
Нужно отдать должное: учителя в БМШ пытались защитить меня от стаи. Куратор, миссис Фэлви, даже организовала раз в две недели встречи со школьным психологом во втором году обучения, пока финансирование не урезали.
Мама из последних сил наскребла деньги на частного психолога, но при €80 за сеанс, и учитывая, что я должна была фильтровать слова по маминой просьбе, я сходила к ней всего пять раз — и солгала маме, что мне стало лучше.
Лучше не стало.
Мне никогда не становилось
Просто я не могла больше смотреть, как мама мучается.
Я ненавидела быть финансовой обузой, поэтому проглатывала боль, натягивала улыбку и каждый день шагала в ад.
Но травля не прекращалась.
Ничего не прекращалось.
Пока однажды все не остановилось.
