Читаем Всего лишь быть онлайн бесплатно

Весна 188.. года. Уездный город Селецк.

Коллежский регистратор Пафнутьев всем своим видом напоминал Миловидову пьяную мышь. Регистратор осоловело, но вместе с тем старательно таращил в пространство крохотные, красноватые глазки-бусинки. Выглядел при этом так словно только вот, едва-едва проснулся, но в случае чего тут же быстро спрячется. Да вот хоть бы и под кровать. При этом Пафнутьев беспрестанно икал, распространяя вокруг себя сивушное амбре. Дал же Бог помощника, посетовал в который уже раз следователь Миловидов и попытался сконцентрироваться на распростертом перед ним теле.

Как назло, в этот самый момент дьякон Яков Фомич громко крякнул, видать от избытка чувств и нервов, и тут же принялся размашисто креститься и шептать молитву. Голос у дьякона был бархатистый и тренированный. Слов не разобрать, но отвлекало страшно!

А Оськин, держатель ночлежки, в которой и случилось страшное преступление, на всякий случай тоже вздохнул, имело выражая одним этим вздохом уныние и желание услужить.

Миловидов и сам бы с удовольствием икал, крякал и вздыхал. Прямо перед ним, посреди неубранной, убогонькой комнаты на дощатом и не вполне чистом полу покоилось тело девицы. Абсолютно голое и совершенно мертвое.

— Опознал, Оськин? — спросил Миловидов.

— Яхонтова это, девица. Кажись.

— Вот и ступай. Если надо будет — позову. И вы, отец Яков, того самого. Ступайте. Вам-то чего здесь?

— Так отпевать же, — дьякон взмахнул широкими рукавами, как крыльями, словно какая-то огромная птица вроде грача или галки.

— Успеется, — поморщился Миловидов. — Пафнутьев, ну-ка давай-ка выведи всех, и сам там стой, не пускай никого.

Дышать в тесной комнатке было решительно нечем. А народ норовил втиснуться или хоть заглянуть. Слыхано ли дело — голая девица! Мертвая! Да уж, сложена девица Яхонтова идеально, было тут на что посмотреть. Выходило, правда, что уже не сама девица, а ее тело, в том смысле что труп. Миловидов к трупам привык, и не такое видали за годы безупречной службы. А вот голые девицы идеальной пропорции ему как-то не попадались. Дафна! Венера олимпийская! Черствый по природе и профессии Миловидов даже пожалел девицу Яхонтову и заодно себя. Вот в мире какая красота бывает, и ее сдушегубничали, не пощадили, не дали самой радоваться и других радовать.

Доктор Кливер из англичан, не пойми как занесенный в их уезд год назад и тут прижившийся, тоже все вздыхал да покряхтывал, склонившись над распростертым телом. Еще и приговаривал на своем, непонятном.

— Будьте добры изъясняться по-русски, — раздраженно попросил Миловидов.

Доктор выпрямился, тщательно оттер салфеткой лоб, выправил исключительно белоснежные манжеты (пижон иностранный, сплюнул в сердцах Миловидов) и сказал на чистом русском:

— Нет крови.

— Ну, что вы с этой кровью, голубчик. Вы мне лучше скажите, где у нее голова?

Миловидов ткнул тростью в тело, в то самое место, где согласно анатомическому строению должна была располагаться голова. Но на шее присутствовал аккуратный срез. А голова ёк. Cherchez la tete, как говорят французы. И в комнате ее нет. Даже под кровать она не закатилась. Пафнутьев, как пришли, произвел было обыск на предмет нахождения оной головы, но безуспешно. Тут Миловидов сам призадумался, как же они так сразу решили, что именно это и есть девица Яхонтова?

Теряю хватку, расстроился он.

— Оськин, — позвал Миловидов.

В проеме двери показалась сразу три головы — дьякона, Оськина и Пафнутьева.

— А что ж ты, Оськин, как ты определил, что она того самого, именно и есть девица Яхонтова?

Оськин вновь принялся внимательно рассматривать распростертое на полу, полностью обнаженное тело.

— Кажись она, — через какое-то время сказал он.

— Кажись, — передразнил его Миловидов. — А точно кто знать будет? Смотри мне — доскесся. Закрою твою богадельню.

— Ваш высокородь, так тута полюбовник ее жил. Из благородных, отставной поручик. Гусар. Кажись.

— Так зови его сюда.

— Так и нету его. Съехал.

— Кажись съехал или точно?

— Точно! Убег. Пять рублев задолжал и тулуп из дворницкой спер.

— Похоже не только тулуп. И голову ейную того этого, — встрял Пафнутьев.

Дьякон взмахнул рукавом и перекрестился.

С головой, похоже, картина ясно вырисовывалось. Миловидов не первый год служил, доводилось, повидал. У преступников случается. Бам и помутнение. Взял голову будучи в красном тумане, а потом и не вспомнит зачем. Сувенир.

Оськин вздохнул. Миловидова обдало волной лука и квашни.

— Так, а с кровью чего там? — поспешно отвернувшись, спросил он доктора. — С кровью-то как?

— Ни капилючечки, — заверил тот и снова отдернул белоснежные манжеты.

— Выпил, — предположил Пафнутьев.

— Антихрист, — сказал дьякон. — А еще гусар. Тьфу.

— Дракьюла, вампая, — заявил доктор.

— Тулуп-то почти новый, — вздохнул Оськин.

Вампир, подумал Миловидов. И тут уже не удержался — перекрестился тоже и особо не таясь. Хорошо бы послать за урядником, пусть он с этой нечистью управляется. У него и денежное довольствие выше. Но урядник когда еще приедет. Лосьва разлилась, на дороге грязь, хоть курорт открывай. Ждать надо пока подсохнет. Недели три.

Миловидов распорядился так. Девицу Яхонтову, вернее то, что от нее осталось в погреб, на лед. На гусара-поручика словесный портрет составить. Комнату опечатать. Про вампира молчать. Но на всякий случай все странное подмечать. А самому пора домой — лечиться от нахлынувшего душевного недуга.

При мысли о доме у Миловидова растекся по жилам покой и сладость. Это он предвкушал графинчик рябиновой и записки свои всегдашние. Отрада и отдушина. Появилась у него с недавних пор такая особенность — дневниковые записи вести. Для себя и для потомков. Про службу, а также измышления о государственном устройстве и международной обстановки. Сдобренные, чтоб глаз и мозг читающего охолонул после умных мыслей, и непременно с лирическими отступлениями о погоде — большей частью меланхолическими. Эх, хорошо, размяк внутри себя Миловидов. А убийство — это плохо, но и будет, что в записочках черкануть вечером.

В коридоре Пафнутьев слюнявил кончик карандаша о язык и старательно записывал за Оськиным:

— Усища, зубы белы, как сахара кусок. Росту высокого. Да не торопись ты! А звать-то его как?

— Евстратий Палыч. Кажись.

Два плюгавых мужичка потащили замотанное в холстину тело девицы Яхонтовой. Это ж надо такую красоту погубить, опять вздохнул Миловидов! Он вышел в сени и сунул ноги в большемерные сапоги, чтобы дойти до пролетки по грязному двору.

А выйдя на улицу почти врезался в доктора. Тот, задрав голову, стоял на крыльце и рассматривал небо — почему-то все в фиолетово-лиловых всполохах.

***

Осень, 199… года. Поселок Селецк, Лосьвинского района.

1.

Зинаида Пафнутьева открыла кухонные ящики, и в двадцатый, наверное, уже раз, тщательно их оглядела. Пачка соды, пакет серых макаронных изделий и мышиные какашки на выцветших газетках. Ничего нового. Собственно, ничего нового там давно не появлялось.

На столе тоже уныло — захватанная солонка в виде рыбки и вазочка с ирисками «кис-кис», такими старыми, что Зинаида ела их сразу с неотрывающимися фантиками. Швыркала по утрам пустой чай, с ириской за щекой.

Можно было еще слазить в погреб. Но, во-первых, крайний раз одна из ступенек треснула. Только вот вспомнить бы которая? Жди теперь, что лестница рухнет под тяжелым Зинаидиным телом. Во-вторых, а чего она там в том погребе не видела? Мутные банки с огурцами? Так им лет десять. Еще мать катала. Ну, мешок старой картошки. Или морковки? Так ему тоже сто лет в обед. Он прошлой весной пророс, того и гляди побежит — во все стороны торчат желтоватые корни. Ничего в этом погребе нет. Разве что притаилась где-то у самой дальней стеночки баночка с вареньем.

Зинаида взяла фонарик и откинула крышку погреба. Снизу потянуло сыростью и гнилью. Осторожно, каждое мгновение ожидая, что ступеньки не выдержат, она спустилась вниз.

Батарейки в фонарике еле жили. Свет от него шел желтенький, слабенький, да и тот дрожал и грозил совсем исчезнуть. Зинаида наступила на мешки. Те уминались под ее мощными, толстыми ногами в калошах, хрюкали, скрипели, цеплялись за подол корнями. Она пролезла к самой дальней полки, к банкам с болотистой на вид жижей, внутри которой нет-нет да мелькнет в мутной водице белый бок огурца, словно животное на речном илистом дне.

Раздвинув тяжелые банки, Зинаида углядела что-то накрытое рогожкой в самом уголке. А под рогожкой вдруг обнаружилась настоящая человеческая голова. Пока Зинаида трясла фонарь, чтоб взбодрить еле живые батарейки, голова открыла глаза.

Зинаида фонарь выключила от греха и полезла наверх. Лестница предательски хрустнула, но выдержала.

Там она вышла на веранду — продышаться. Достала из неработающего холодильника початую бутылку беленькой, вынула пробку, плеснула в стакан, выпила и закусила ярко-красной гроздью рябины, что свисала с ближайшего дерева.

Потом повторила процедуру.

Вернулась в дом, потянулась было закрыть вонючий погреб, как из темноты, из самого нутра услышала:

— Эй, баба? Как там тебя? Слушай, чего скажу.

Была бы на месте Зинаиды натура более чувствительная, какая-нибудь балерина или библиотекарша, она бы непременно грохнулась в обморок. Но Зинаида оказалась не из таковых, поэтому немного поколебавшись, она наклонилась к зияющей в полу дыре и спросила:

— Чего?

2.

Выглядела голова так себе. Волосья все спутанные, внутри прически брошенное мышиное гнездо. Рожа чумазая — пыль да паутина.

Зинаида пробовала оттирать закопченное лицо тряпкой, но только намучилась. Налила в таз воды, положила туда голову вроде как арбуз и давай уже мыть по всем правилам — с шампунем «Ромашка» и хозяйственным мылом. Намывала и все думала, может ли голова захлебнуться? А голова только фыркала да отплевывалась, а под конец еще и напевать стала. Чего-то иностранное.

Да и чему у ней, у этой головы, захлебываться? Зинаида специально посмотрела — по шее шел аккуратный срез. А внутри, где должно быть мясо и всякие кости — ничего нет. Ровненько и красненько. Колупнула ногтем — твердо.

Вымыв голову, Зинаида зажала ее между колен и стала волосы расчесывать. Волосы черные, длиннющие, в колтунах — хрен расчешешь. И ножницы их не берут. Кое-как расчесала.

Голова потребовала зеркала. Хуже всего с этой головой было то, что она безостановочно болтала. И пока Зинаида ее из погреба доставала, и пока рассматривала, и пока терла-скоблила, и в тазу. Все что-то лопотала под руку. Сначала Зинаида пыталась понять, о чем говорит голова, а потом вовсе перестала прислушиваться к тому, что она там несет.

Придирчиво осмотрев себя в зеркало, голова заявила:

— Хороша!

Что правда, то правда. Голова выглядела как голова миловидной, если не сказать красивой девушки. Черные брови, голубые, широко распахнутые глазища, пунцовые, чувственные губы и даже на щечках играл румянец. Сама Зинаида не прочь была бы такую голову носить. Вместо своей — шишковатой, с редкими рыжими кудельками.

Зинаида даже сунулась посмотреть на себя зеркало. Так, на всякий случай. Вдруг чудеса не ходят по одиночке. Но нет, все такое же невнятное лицо, как будто первоклассник лепил это лицо из пластилина, да не долепил, бросил что получилось в коробку, навалив сверху тяжестей.

— Хорош, Зинка, горевать, — весело глянула на нее голова. — Ты так сказать счастье свое нашла. А может у тебя и пошамать чего есть? Антрекоты, круасаны, божоле нуво?

— Не держим, — ответила Зинаида.

— Нищенствуешь? — голова щелкнула челюстью. Зубы у нее все были на месте, как горошины в стручке.

Зинаида привычно посчитала языком дырки-провалы в ряду своих.

— Вставишь, — голова словно читала мысли. — Золотые. Или платиновые. А теперь слушай меня, баба. Сто лет назад у вас тута бубийство случилось. Молодуху ухажер прибил. В ночлежке. Мне б тудой попасть. На то самое место.

Зинаида фыркнула. Ну опять какую-то околесицу понесла. Сто лет назад! Хватила! Сто лет назад тут хрен знает чего было. Вон даже Дом Культуры, в котором Зинаида работала, построили после войны.

— Давай там, про культуру-мультуру не заливай, — рявкнула голова. — Осталось чего поди! Всего-то сто лет!

Башка дурная! Она чего ей, краевед местный? Тот, как его, Яков Фомич, все как оглашенный несет про родной край, пионеров по холмам да колодцам водит, самого уже коленом под зад из ДК с его идиотским кружком, а туда же. Видеосалон там теперь будет. Вместо пионеров.

— Во, давай, к этому твоему. Якову Фомичу!

За окном собиралась вечерняя мгла. Скрипнул ставень.

Хрена тебе, подумала Зинаида. Все одно кружок уже закрыт. И сам Фомич уж видит поди шестой сон. Или ужинает.

При мысли об ужине желудок у Зинаиды вздрогнул и издал оглушительный рев. Жрать хотелось невозможно. Кто спит — тот обедает, решила Зинаида и стала укладываться.

— Зинка, — не унималась голова. — Зинка, дура старая. Кому сказала?

Зинаида накрыла голову салфеткой.

Но голова продолжала гундеть и из-под салфетки:

— Я тебе че? Канарейка? Зинка, нос откушу!

Зинаида поворочалась на панцирной кровати, не выдержала, снова встала и как есть, не снимая салфетки, убрала голову в комод, да еще и тряпьем заложила. Сказала:

— Будешь трындеть — холодец сварю.

И только после этого заснула.

3.

Яков Фомич, опустил ноги в огромных вязанных носках на дощатый, крашенный коричневой краской пол и проскользил — иначе и не скажешь по этому самому полу на кухоньку. Там он набрал в чайник воды из-под крана, дождался пока вода в чайнике вскипит, морщась от сквозняка, который гулял по всей квартирке — оно и понятно щели в окнах с палец толщиной! и залил кипятком старую заварку. Уже раз на третий.

Тут в дверь позвонили. Яков Фомич удивился. Гостей он уже давно не ждал. Не иначе, пришли из ДК. У него назначена была в местном Доме Культуры встреча с пионерами. По части краеведческой. Встречу могли и отменить. Оно по нынешним временам неудивительно. Пионерам теперь подавай драки с визгами «кия» и американщину всякую. Разбегаются пионеры из кружков. Куда подальше.

Яков Фомич проскользил в коридор и открыл хлипкую дверь. На пороге стояла Зинаида, уборщица из ДК, невыспавшаяся, с неприятным, помятым лицом и полиэтиленовым пакетом в руках. В пакете лежало что-то объемное. Как если бы там несли кочан капусты.

Точно! Отмена занятий, подумал Яков Фомич, послали вот уборщицу предупредить.

— Здравствуйте, — поздоровался он. — Не придут пионеры? Опять не придут?

— Чего? — грубо переспросила Зинаида и потянула носом воздух, идущий из квартиры.

Яков Фомич извинился и предложил зайти. Искренне надеясь, что Зинаида откажется. Был он от природы человек деликатный и вежливый. Чего и от других ждал.

Но Зинаида зашла.

— Чаю не желаете? — спросил вежливый Яков Фомич.

Гостья желала. Она, оставив в прихожей задрипанное пальтишко и калоши, по-свойски прошла на кухню. Там уселась на табурет, руки сложила на коленях, но с пакетом так и не рассталась.