Читаем Воспоминания онлайн бесплатно
Вениамин Залманович Додин
— Вообще то, — говорила, мама моя, Стаси Фанни, — чтобы представить мою судьбу волхвом быть не надо — всю, от рождения до смерти. Если бы…Если бы она не направлялась с самого начала волею и, конечно же, активной любовью Бабушки Анны Розы Чамберс. Прабабки твоей. Великой женщиной. И если бы не витало над судьбою моей имя кавказской прабабушки Анны Кирилловны Б., любила которую самозабвенно, безоглядно и нежно! Того более, полагала даже жизнь свою напрямую зависимой от сроков её пребывания на Земле… Кстати и к слову: имя Кирил в семейных геральдических и местных (не одних только кавказских) документах с позапрошлого века писалось с одним Л. Без прямого и заинтересованного вмешательства двух этих не просто могущественных но и не обыкновенных женщин жизнь моя была бы иной. Во всяком случае, не так более ясной, что ли, но куда как менее насыщенной непредсказуемыми событиями и, возможно даже безоблачной. Я своевременно вышла бы замуж за меннонита–колониста где нибудь в Гальбштадте, под Молочной в Таврии, или в Елендорфе у Елизаветполя — столицы бывшей одноимённой центрально–кавказской губернии. Или даже в одной из богатейших колоний под чудным Екатеринославлем. И по законам (по традициям, пусть) кавказского ответвления отцовского рода стала бы состоятельной фермершей. Ну, а по новым веяниям, принятым в Бабушкиной семье, или у Шипперов, быть бы мне гувернанткой или экономкой в богатом доме. Возможно, классной дамой, а позднее — примеров не счесть — директрисой частной гимназии для благородных девиц в губернском городе. Естественно, юга России. И, конечно же, при любом варианте в духе этой половины родни, — доброй супругой инспектора или даже директора казённого учебного заведения, безусловно, меннонита. Вполне, кстати, завидное, благополучное, во всяком случае, завтра для девушки из чухонской, финляндской или пусть голландской общины…
У Бабушки была внучатая племянница, ровесница мне, кузина и с младенчества подруга моя — Марфенька. Родилась она в мае 1886 года в селении Маглаки близ Кутаиса в доме деда её — Иосифа Эмухвари. Её отец Рихард Шиппер был младшим братом Анны Марии, мамы моей. Тридцати двух лет Рихард женился по совершенно слепой, — с первого взгляда, — любви (Молния трахнула!) на шестнадцатилетней Софии, дочери Иосифа и Лелы, урождённой Дадишкилиани. Древняя, со сванскими корнями, семья Лелы Константиновны, по преданию, вышла из некогда принадлежавшего ей старинного селения Дадиш, прилепившегося в незапамятные времена своими боевыми башнями под самой вершиной Большого Кавказа, на водораздельном хребте меж верхними долинами рек Ингури и Цхенис—Цхали. В 1514 году оно сметено было селем… Тебе, Беночка, надо знать: отец Лелы где то к конце октября 1857 года смертельно ранил Кутаисского генерал–губернатора князя Гагарина Александра Ивановича… Друга и родственника Александра Ивановича Барятинского через жену свою вторую Анастасию Орбелиани (это всё к Пушкину, к кавказской его эпопее; а сам Гагарин — к Тютчеву, когда Ф. И. служил в Баварии по ведомству Иностранных дел)… Что то князю Дадишкилиани не понравилось в слишком активных русификаторских действиях князя Гагарина… А в те поры Барятинский был наместником Кавказским…
До Марфы у Софико и Рихарда было уже два сына — Давид и Паата, 1881 и 1884 годов рождения. София, женщина честолюбивая, вопреки не очень решительно выраженному и далеко не настойчивому противодействию пацифиста мужа, — но безусловно же в развитие настойчивого желания отца, — мечтала видеть сыновей в гвардии. Простительная слабость для женщины из военной семьи. Она не сомневалась ни чуть, что внукам их деда и бабки путь в общество открыт. Можно было даже по этому поводу не тревожить Анны Кириловну и не вспоминать, что та, из собственного опыта, была не расположена после первого (мало сказать не самого счастливого) замужества к советам по части направления мальчиков в военную службу.
Однако… До желанного часа маленькие сыновья её должны были ещё обрести право de Facto причисленными быть к родам своих кавказских предков. А для того обойти — в буквальном смысле (ножками–ножками!) — горными хребтами Кавказа дворянское детство своё и по дороге сродниться духовно с суровыми буднями бивачной жизни собственного народа. Стать бесстрашными горцами — воинами, олицетворением Ордена Грузии… Ни мало ни много. И школу рыцарства пройти вдали от родного дома, — там, наверху, у крестьянских очагов каменных саклей пастухов–сванов, охраняемых боевыми башнями предков и громадой Хребта… О! Она была великим романтиком и верной наследницей вековых традиций — маленькая Софико! Традиций, отдававших не только в вопросах воспитания традиций предпочтение крестьянскому разуму и мудрости, но и в том, что касалось чести и достоинства предков. Что много позднее выразил с разящим откровением и прямотой великий мастер примитивизма Пиросмани в знаменитой своёй клеёнке ПИР ТРЁХ КНЯЗЕЙ…
Романтизму супруги Рихарда Шиппера конечно же не мешал при всём этом природный юмор, пользовалась которым она умело наверняка в дозах, правда, гомеопатических, особо хорошо усваиваемых сильной половиной окружавшего её человечества.
…Дед Иосиф увёз Давида и Пату в семью Георгия Эцери в селение Ушгули, никогда предкам его не принадлежавшем. Он и бабка Лела полагали — и полагали справедливо — что это будет залогом сурового, без оглядки на именитых родичей воспитания внуков.
В 1894 году, когда Марфе и Стаси Фанни повзрослели, они, — по–существу впервые в сознательной жизни своей встретились с повзрослевшими братьями, прибыв с родителями, Иосифом, Лелой и целым сонмом прочих родичей в селение Латали на
праздник Весны — Пусдханилитвал. События те остались в памяти мамы самым сильным, самым ярким воспоминанием детства. Через многие десятилетия, до самой смерти своей, она пронесла их, не растеряв, не забыв ни малейшей подробности виденного и услышанного в ту счастливую весну. Подробно рассказывала она и о латальских встречах. Об огненной перхули хороводов, о волшебном запахе шоти из огнедышащих торней, до краёв переполнивших детскую душу её щемящей радостью участия в древнем красочном празднике среди сумрачных, но вовсе не страшных — своих родных — гор незабвенного Кавказа.
К этому времени вместе с Марфой росли ещё двое братьев — Гоча и Луарсаб, родившиеся в 1888 и 1893 годах. Как вспоминала мама, практически, воспитанием собственных сыновей Шипперы — София и Рихард — не занимались. То было прерогативой деда Иосифа и бабушки Лелы. Своей более чем пассивной родительской ролью Софико и Рихард не тяготились вовсе. Напротив, подчёркнуто соглашаясь, по обычаю, с мнением стариков они, — поддерживая этим мирные и добрые отношения с горячим отцом и душкою тестем, — считали себя образцовыми детьми своих маглакских родителей. Один из которых — Иосиф — сказать правду, сначала открыто и по кавказски бурно зятя не взлюбил за его ненависть ко всему связанному с понятием война. К убийству вообще. И даже просто к орудиям убийства. Да что там — к беседам о… насилии с помощью этого орудия… Даже к великолепной коллекции самого оружия, исстари принадлежавшей семье Дадишкилиани! Война… Ладно! Бог с ней, с войной. Убийство… Это тоже можно понять… Вообще говоря, на неприязнь зятя к войне и её аксессуарам Иосифу было наплевать. Но пренебрежение к лучшей в мире коллекции ЕГО!? Коллекция эта была идолом почитания и гордости предков, его родичей, всех многочисленных друзей. И соседей, конечно. Немаловажно, — она была предметом чёрной (или даже пусть белой) зависти! Это тоже чего–нибудь стоило, чёрт бы побрал дурака–зятя… В ней, между прочим, хранилась и считавшаяся священной полу сабля, вручённая ему — Иосифу — самим князем Барятинским, генерал фельдмаршалом! За храбрость! Между нами — говорила мама — князя Барятинского Иосиф не любил. И это понятно. Но… Награда мирила его несколько с бывшим Кавказским наместником…
Размолвка с зятем длилась довольно долго пока умница Лела не упросила Рихарда объясниться со своими в семье по поводу его не совсем понятного верования — Меннонитства. Полный негодования, с презрительной в начале лекции миной — Иосиф выслушал зятя и, неожиданно для всех, простил: истинный сын своего народа, заваленного и задавленного необременительными, правда, традициями, он умел уважать и традиции чужие.
В каждой семье кавказца свято берегли оружие деда и отца. Трогательно чтили святого Георгия, отважно пронзающего копьём огромное семиглавое чудище на бесчисленных олеографиях в домах всех сословий, на фризах монастырских ворот, в нефах старинных церквей. Потому самым удивительным в ходе осмысления веры зятя было для простака в теологии неожиданное открытие, поразившее его воображение (или он хитрил, старый софист?). Заповеди этих вероотступников, этих европейских бунтарей–протестантов, этих Меннонитов — не брать в руки оружия даже во спасение с о б с т в е н о й жизни представились ему вдруг абсолютно понятными и даже замечательными! Их Евангельское происхождение за безбожным не знанием первоисточника было им принято… априори, что ли. Не мудрствуя. И, по видимому, заключалось в истине: раз дорогой зять так говорит, значит так оно и есть… Неожиданно, правда? (Или всё же софист наш Иосиф? Поди, отгадай!). Рыцарский же ракурс заповедей воспринимал он сердцем: рыцарство в то не так уж и далёкое время ценилось ещё. И вовсе не потому, что было уже товаром дефицитным. Заповеди зятя непостижимым образом сопричасчались в сознании тестя с… древним грузинским (правду сказать, не только с грузинским, конечно) обычаем, традицией, даже законом: Он, Эмухвари, ЭМХИ, как впрочем, не только они, умел находить то, что хотел найти. И, в принципе человек сугубо консервативных взглядов, разобраться в коих было ему недосуг, прозрел! И стал неожиданно и вдруг приверженцем, — а за затягивавшимися заполночь трапезами, — проповедником поразивших всех его родных и друзей новых философских сентенций. Сентенций на тему о божественном родстве веры моего дорогого зятя Рихарда грузинским традициям и законам. И здесь работало на публику старое и доброе правило: раз батоно Иосиф сказал, значит, так оно и есть!
— Гость в доме моём, — говорил он, даже совсем чужой, даже совсем непонятный мне человек, даже человек, которого мы не любим, — всё равно гость. Так? А гость в доме — это младенцам известно — Бог в доме. Но! — Иосиф многозначительно иллюстрировал присутствующим всем своим видом мучительную двусмысленность положения хлебосольного хозяина… Допустившего в свой дом и принимающего там гостя–незнакомца в совсем ещё близкие и такие знакомые слушателям времена кровавых между усобиц.
— Ведь вошедший в семейный дом мог оказаться коварным, беспощадным, безжалостным врагом — разве мало было тому примеров на веку каждого, из сидящих за этим столом?!…
Но святая Троица — Закон, Традиция, Обычай — надёжно охраняли пришельца–гостя (за статистическим исключением, правда). Потому не было — не могло быть — человека, — хозяина дома, — который держал бы оружие (Вот она, истина!) против гостя даже из за того только, что гость этот, — смешно сказать, — смешно, стыдно и дико выговаривать эти слова! — мог оказаться врагом, убийцей даже… Прости Господи, совсем…
— Ибо держать оружие против гостя, а значит, ради спасения даже собственной жизни, оказывается по законам предков — наших предков, друзья мои — величайшим из грехов, самым большим грехом в мире!…Во, как!
Здесь Иосиф, — говорила мама, — многозначительно поднимал кустистые брови и указательный перст десницы, провозглашая и подтверждая полное согласие своё с самой правильной в мире верой моего дорогого зятя батоно Рихарда…
Конечно же, не весёлые эти застольные чудачества (или, всё же, софистские розыгрыши?) Иосифа разрешили спор в пользу мужа любимицы родителей Софико. Совсем не они. Спор решили старшие внуки, чинно вошедшие однажды и неожиданно в дом деда в Маглаки в настоящих сванских снежно белых чоха с золотыми по серебру газырями, сшитыми, между прочим, елизаветпольским портным–немцем.
Только и всего.
Лела Константиновна великолепно знала, как покорить сердце грозного супруга её…
Жену свою все долгие годы их супружеской жизни Иосиф любил нежно и уважал искренне и глубоко ещё и за предназначавшийся мужчине острейший ум, такт. И, конечно же, за совершенно непостижимую красоту.
Лела была синеглазой Афродитой с волосами маслянистого золота. Художники осаждали дом Эмхов, где гостиные увешаны были её портретами разных лет кистей известных русских и европейских мастеров. Были слухи, что красота её поразила жандармского полковника, преследовавшего её бежавшего из Кутаисской тюрьмы отца после убийства Гагарина. Спасла семью. И отца тоже. А была она тогда девочкою совсем.
До глубокой старости свежесть девическая и царственная стать отличали восхитительную эту женщину…
Мама твёрдо была убеждена, что все идеи относительно службы сыновей и внуков в этой семье как, впрочем, и все иные серьёзные идеи исходили от Лелы. Но неизменно она умела показать, что это, конечно, инициативы её мудрого и блистательного супруга. А она — женщина — верная и покорная жена, только соглашается со своим мужчиною.
