Читаем Веспасиан №4-6 онлайн бесплатно
СОДЕРЖАНИЕ
Падший орел Рима
Мастера Рима
Потерянный сын Рима
СОДЕРЖАНИЕ
ПРОЛОГ
ЧАСТЬ I: РИМ В ТОТ ЖЕ ДЕНЬ
ГЛАВА I
ГЛАВА II
ГЛАВА III
ГЛАВА III
ЧАСТЬ II ГЕРМАНИЯ, ВЕСНА 41 ГОДА Н.Э.
ГЛАВА V
ГЛАВА VI
ГЛАВА VII
ГЛАВА VIII
ГЛАВА VIII
ГЛАВА X
ГЛАВА XI
ГЛАВА XII
ЧАСТЬ III ВТОРЖЕНИЕ В БРИТАННИЮ, ВЕСНА 43 Г. Н.Э.
ГЛАВА XIII
ГЛАВА XIII
ГЛАВА XV
ГЛАВА XVI
ГЛАВА XVII
ГЛАВА XVIII
ГЛАВА XVIIII
ГЛАВА XX
ГЛАВА XXI
ПРОЛОГ
РИМ, 24 ЯНВАРЯ 41 Г. Н.Э.
ЖЁСТКАЯ, ШИРОКО РАСКРЫТАЯ УХМЫЛКА ярко раскрашенной маски комика злобно смотрела на зрителей; её носитель пританцовывал, прижимая тыльную сторону левой ладони к подбородку и вытягивая правую руку. «Злодеяние, причиняющее вам все эти страдания , совершил я; признаюсь в этом».
Зрители разразились хохотом, услышав эту мастерски поставленную, нарочито двусмысленную реплику, хлопая себя по коленям и ладошками. Актёр, играющий молодого влюблённого, склонил скрытую маской голову в знак признания похвалы, а затем повернулся к своему партнёру на сцене, который носил ещё более гротескную, гримасничающую маску злодея.
Прежде чем актеры успели продолжить сцену, Калигула вскочил на ноги.
'Ждать!'
Десятитысячная публика временного театра, прилепившегося к северному склону Палатинского холма, повернулась к императорской ложе, выступающей на поддерживающих деревянных колоннах в самом центре новой конструкции.
Калигула скопировал позу актёра. «Плавт хотел бы, чтобы эта реплика была произнесена именно так». Он в совершенстве отплясывал, подражая широкой улыбке маски, широко раскрыв запавшие глаза так, что белки резко контрастировали с тёмными мешками под ними, характерными для бессонницы. «Злодеяние, причиняющее вам все эти страдания , совершил я ; признаюсь в этом». Закончив последний слог, он поднял левую руку от подбородка ко лбу и театрально запрокинул голову.
Зрители ликовали ещё бурнее, чем на первом представлении, громко и хрипло, но наигранно. Оба актёра держались за животы и сгибались пополам от безудержного веселья. Калигула вышел из позы с презрительной усмешкой на лице и, широко раскинув руки, медленно повернулся влево, затем вправо.
чтобы охватить всех зрителей в полукруглой конструкции, купаясь в их восхищении.
Стоя в самом конце театра, в тени одного из многочисленных навесов, натянутых над отвесными рядами сидений, Тит Флавий Сабин с отвращением смотрел на своего императора из-под глубокого капюшона.
Калигула взмахнул рукой, ладонью к зрителям; они почти мгновенно затихли. Он сел. «Продолжайте!»
Когда актеры выполнили его команду, мужчина средних лет в сенаторской тоге, сидевший у ног Калигулы, начал осыпать поцелуями красные туфли молодого императора, лаская их так, словно это были самые прекрасные вещи, которые он когда-либо видел.
Сабин повернулся к своему спутнику, бледному, худощавому мужчине лет тридцати с каштановыми волосами. «Кто этот бесстыдный подхалим, Клеменс?»
«Это, мой дорогой зять, Квинт Помпоний Секунд, старший консул этого года, и это все, на что он способен, чтобы высказать независимое мнение за время своего пребывания в должности».
Сабин сплюнул и схватился за рукоять меча, спрятанного под плащом. Ладонь его руки стала липкой. «Это произошло как раз вовремя».
«Напротив, это давно пора было сделать. Моя сестра уже больше двух лет живёт со стыдом после того, как её изнасиловал Калигула; гораздо дольше, чем того требует честь».
На сцене молодой любовник с силой пнул в зад своего новоприбывшего раба, отчего тот упал на землю, а зрители разразились новым взрывом смеха, который нарастал по мере того, как актёры начали гоняться друг за другом, с множеством подножек, поворотов и промахов. В императорской ложе Калигула продемонстрировал свой собственный комедийный поединок, гоняясь за своим хромым дядей Клавдием вверх и вниз, на этот раз к искреннему веселью публики, которая всегда ценила насмешки над калекой. Даже шестнадцать бородатых немецких телохранителей императора, выстроившихся в задней части ложи, разделили удовольствие от унижения несчастного.
Двое преторианских трибунов, стоявших по обе стороны ограждения, не предприняли никаких попыток сделать выговор своим подчиненным.
«Ты и вправду собираешься сделать этого шута императором?» — спросил Сабин, возвышая голос на фоне нарастающего веселья, когда слабые ноги Клавдия подкосились, и он растянулся на полу.
«Какой у нас выбор? Он последний из взрослых Юлиев-Клавдиев. Мои люди в преторианской гвардии не примут восстановление Республики; они знают, что это приведёт к их роспуску. Они поднимут мятеж, убьют меня и всех моих офицеров, кто встанет у них на пути, а потом всё равно сделают Клавдия императором».
«Нет, если мы убьем и его».
Клемент покачал головой. «Я не могу по совести отдать приказ о его казни, я его клиент». Он указал на двух преторианских трибунов в ложе и понизил голос, когда Калигула, устав унижать дядю, вернулся на своё место, а публика снова принялась наблюдать за запланированным развлечением.
Кассий Херея, Корнелий Сабин и я пришли к соглашению, что Клавдий должен стать императором: это наш единственный шанс выжить. Мы провели осторожные переговоры с его вольноотпущенниками Нарциссом и Палласом, а также с вольноотпущенником Калигулы, Каллистом. Он увидел, как идут дела, и встал на сторону фракции Клавдия; они пообещали защитить нас от любой мести, которую Клавдий, по долгу чести, обрушит на нас за убийство члена своей семьи, даже если он сам окажется в числе бенефициаров – весьма неожиданная месть.
«Клавдий еще не знает?»
Клеменс приподнял бровь. «Вы доверите этому болтливому идиоту такую тайну?»
«И все же вы доверили бы ему Империю?»
Клеменс пожал плечами.
«Я считаю, что он должен умереть».
«Нет, Сабин, и я требую твоей клятвы Митре в этом. Мы могли бы сделать это ещё пару месяцев назад, но задержались, чтобы ты успел вернуться в Рим, нанести удар и удовлетворить свою честь. Тугой мешок Юпитера, я уже раскрыл императору ещё один заговор, чтобы обеспечить себе удовольствие убить его».
Сабин хмыкнул в знак согласия, прекрасно понимая, что спорить ему не в том положении. Два года, прошедшие с момента изнасилования его жены, Клементины, и назначения его легатом VIII Испанского легиона виновником этого злодеяния, он находился со своим легионом на северной границе провинции Паннония, отрезанный от Рима. Ему пришлось ждать, пока брат Клементины, Клемент, один из двух префектов преторианской гвардии, не нашёл группу своих офицеров, достаточно недовольных безумным поведением Калигулы, чтобы рискнуть жизнью и совершить покушение.
Как сообщалось в зашифрованных письмах Клеменса, это оказался длительный процесс из-за вполне понятного нежелания его людей делиться предательскими мыслями; если бы они недооценили своего доверенного лица, их бы немедленно казнили.
Переломный момент наступил годом ранее, после того как Калигула вернулся из вялой карательной экспедиции в Германию и неудавшегося вторжения в Британию, где легионы отказались садиться на корабли.
Он унизил их за неповиновение, заставив собирать ракушки, которые он пронес по улицам Рима в шутку, изображая триумф.
Настроив против себя армию, он затем сделал то же самое с сенатом и преторианской гвардией, лишившись всех друзей, объявив о намерении перенести столицу империи из Рима в Александрию. Это вызвало смятение как среди офицеров, так и среди девяти тысяч рядовых гвардейцев: они опасались, что их либо вынудят перебраться в невыносимо жаркую провинцию Египет, либо, что ещё хуже, оставят там гнить и никчёмными вдали от императора, который придавал им смысл существования.
Объединенные страхом за будущее, офицеры нерешительно начали делиться друг с другом своими тревогами. Клименту вскоре удалось привлечь к своей поддержке трибуна Кассия Херею, которого он давно подозревал в замыслах убийства императора, постоянно насмехавшегося над его высоким голосом. Херея привлек к заговору своего близкого друга и соратника, трибуна Корнелия Сабина, а также двух недовольных центурионов. Когда заговорщики наконец собрались, Клемент сдержал обещание Сабину, что нанесет первый удар, и написал ему, что всё готово и ему следует тайно вернуться в Рим; Сабин прибыл двумя днями ранее. С тех пор он скрывался в доме Клемента.
дома; даже его брат Веспасиан и дядя, сенатор Гай Поллон, которых он видел сидящими рядом у императорской ложи, не знали о его присутствии в городе. Как только дело будет завершено, он вернется к своей должности. Он был уверен, что сможет уйти незамеченным, и что алиби, которое он дал младшим офицерам, оставленным командовать легионом на зимних квартирах, было надежным: он навещал жену и двух детей, которые находились вне досягаемости Калигулы у его родителей в Авентикуме на юге Верхней Германии. Таким образом, рассуждал Клемент, если заговорщикам будет уготовано какое-либо возмездие,
пришедшему режиму Клементина потеряет только брата, но не мужа.
На сцене внизу сюжет завершился счастливо, и персонажи выходили на свадебный пир через дверь в скене. Фронс – двухэтажная декорация, украшенная колоннами, окнами, дверями и арками. Сабинус ещё сильнее натянул капюшон на лицо, когда последний актёр повернулся к публике.
«Мы с радостью приглашаем всех наших друзей присоединиться к нам. Но хотя всё это и так хорошо, как пир, то, что хватит на шестерых, будет скудной пищей для тысяч гостей. Поэтому позвольте нам пожелать вам приятного пиршества дома и попросить вас поблагодарить нас».
Под аплодисменты публики немецкие телохранители расступились, пропуская в императорскую ложу высокого мужчину в пурпурной мантии с золотой диадемой на голове. Он поклонился Калигуле на восточный манер, приложив обе руки к груди.
«Что он здесь делает?» — удивленно спросил Сабин у Клеменса.
«Ирод Агриппа? Он здесь уже три месяца, ходатайствует перед императором о расширении его царства. Калигула играет с ним, заставляя его страдать из-за его жадности. Он обращается с ним почти так же плохо, как с Клавдием».
Сабин наблюдал, как иудейский царь сел рядом с Клавдием и обменялся с ним несколькими словами.
«Калигула скоро уйдёт принимать ванну», — сказал Клементс, когда аплодисменты начали стихать. «По дороге он хочет послушать репетицию группы этолийских юношей, которые должны выступить завтра. Каллист приказал им ждать над нами, перед домом Августа, прямо у входа в проход, ведущий прямо к ступеням у императорской ложи. Вы можете попасть туда через этот выход». Он указал на крайнюю левую часть ворот, проходивших вдоль задней стены театра; они были закрыты. «Постучите три раза, затем подождите немного и повторите сигнал. Их охраняют двое моих людей, оба центуриона; они ждут вас и пропустят. Пароль…
«Свобода». Накройте лицо шейным платком; чем меньше людей смогут вас опознать, тем лучше, если случится худшее. Херея, Корнелий и я проводим Калигулу из ложи и поднимемся по ступеням. Как только увидите, что мы уходим, направляйтесь к проходу и пройдите по нему; мы должны встретиться примерно на полпути. Я задержу его немецких телохранителей, приказав им не допустить, чтобы кто-то нас преследовал, так что у нас будет немного времени, но не слишком много; ударьте его как можно скорее. Клеменс протянул правую руку.
«Хорошо, друг мой», — ответил Сабин, схватив его. «Это будет удар прямо в шею».
На мгновение они задержали взгляды друг на друге — хватка на предплечьях друг друга была крепче, чем когда-либо, — затем кивнули и расстались, не сказав больше ни слова, оба понимая, что этот день может стать для них последним.
Сабин наблюдал, как Клемент входит в императорскую ложу, и чувствовал, как его охватывает спокойствие. Его не волновало, жив он или умер к концу дня; его единственной заботой было отомстить за жестокое и многократное изнасилование Клементины человеком, возомнившим себя бессмертным богом над всеми людьми. Сегодня этому ложному богу предстоит вкусить пределы своего бессмертия.
Лицо Клементины, умолявшей его спасти её от участи, горело в его памяти. Он подвёл её тогда; он не сделает этого сейчас. Он снова схватился за рукоять меча; на этот раз рука была сухой. Он глубоко вздохнул и почувствовал, как его сердце бьётся медленно и ровно.
На сцену вышла труппа акробатов и начала кружиться, кувыркаться и делать «колесо», но зрители, как бы высоко и далеко они ни прыгали, реагировали лишь безразличным гулом разговоров. Все взгляды были прикованы к Императору, готовившемуся уйти.
Сабин видел, как немцы отдали честь Клеменсу, когда он отдал им приказ.
Кассий Херея и Корнелий Сабин покинули свои места и встали за креслом императора. Старший консул осыпал великолепные красные туфли последними страстными поцелуями, но был отброшен объектами своего обожания, когда Калигула встал.
Толпа ликовала, провозглашая Калигулу своим богом и императором; но их бог и император не признал их. Вместо этого он посмотрел на Клавдия сверху вниз и поднял подбородок, чтобы осмотреть его горло, проведя по нему пальцем, словно ножом; испуганный Клавдий дёрнулся и пустил слюну на руку племянника. С отвращением Калигула вытер слюну о Клавдия.
седые волосы и что-то крикнул в лицо дяде, не услышав сквозь шум.
Клавдий тут же вскочил на ноги и, пошатываясь, выскочил из ложи; немцы расступились перед ним, и он исчез так быстро, как только могли нести его слабые ноги. Сабин не отрывал взгляда от Калигулы, который затем переключился на Ирода Агриппу и, издав несколько ревов, выгнал его, подобострастно поклонившись, из ложи. Калигула запрокинул голову, смеясь, а затем, к немалому удовольствию толпы, изобразил подобострастный уход Ирода Агриппы. Извлекая комическую пользу из ситуации, он смел
из ложи, по пути шлепнув Херею по заднице. Сабин наблюдал, как трибун напрягся, а его рука потянулась к мечу; она замерла на полуслове, когда Клеменс поймал его взгляд, и упала на бок, сжимая пальцы, когда они с Корнелием последовали за Калигулой к ступеням. Перед тем, как Клеменс покинул ложу, его взгляд метнулся к Сабину и слегка расширился; он прошёл мимо германских телохранителей, половина из которых последовала за ним, чтобы загородить лестницу к публике, пока императорская свита поднималась по ней, оставив консула, потирающего синяки на лице, под присмотром восьми оставшихся германцев, охранявших императорскую ложу.
Все было готово.
Сабин повернулся и направился вдоль последнего ряда сидений к воротам, на которые указал Клеменс. Подняв шейный платок, он приложил костяшки пальцев к дереву и подал сигнал; через мгновение засов отодвинулся, ворота слегка приоткрылись, и он увидел перед собой тёмные, суровые глаза центуриона-преторианца.
«Свобода», — прошептал Сабин.
Слегка наклонив голову, сотник отступил назад, открывая ворота; Сабин вошел.
«Сюда, сэр», — сказал второй центурион, уже повернувшись спиной, когда первый закрыл и запер ворота.
Сабин последовал за мужчиной по мощеной тропинке, плавно поднимающейся на последние несколько футов Палатина; сверху доносилась мелодичная погребальная песнь.
Позади себя он услышал ритмичное постукивание подбитых гвоздями сандалий первого центуриона, когда тот шел следом.
